И мы сгорели на земле,оставив небо для других||Турбо

Нервная система Ульяны, работавшая на пределе человеческих возможностей последние семь суток, просто сдалась. Это не был обморок в привычном понимании - это было короткое замыкание. Как только она почувствовала тепло Валеры, как только его ладонь прижалась к её щеке, мозг получил команду: «Всё. Ты дождалась. Можно больше не дышать за двоих».

Её пальцы, только что мёртвой хваткой вцепившиеся в его куртку, вдруг расслабились и бессильно соскользнули вниз. Голова Ульяны тяжело упала Валере на плечо. Тело стало пугающе лёгким и обмякшим, словно из него разом выдернули позвоночник.

- Уля! - Валера подхватил её, едва не выронив спящую Майю. - Сашка, она отключилась!

Саша, которая в этот момент как раз заканчивалась очередную матерную тираду в адрес Вахита, осеклась на полуслове. Она бросилась к подруге, бесцеремонно отпихивая Валеру плечом.

- Положи её, идиот! На кровать клади, осторожно! - Саша быстро проверяла пульс на шее Ульяны. - Просто вырубилась. Ресурс кончился. Слава богу... пусть спит, иначе она бы реально умом тронулась.

Валера, бережно переложив спящую Майю в кроватку и укрыв её одеялом, подхватил Ульяну на руки. Она была невесомой. Те самые широкие бёдра и женственная фигура, которыми он восхищался в Казани, никуда не делись, но сейчас, в этом халате, она казалась ему сделанной из фарфора, который может треснуть от любого неосторожного движения. Он уложил её на родительскую кровать в соседней комнате, на мгновение задержав руку на её лбу. Холодная. Слишком холодная.

В детской тем временем разыгрывалась другая драма.

Марк, который до этого держался молодцом, вдруг задрожал всем телом. Для маленького мальчика последние полчаса стали концентрацией всего ужаса мира. Сначала мама, превратившаяся в кричащую тень, потом чужие мужчины со стрельбой, потом Майя, которая почти не дышала, и, наконец, тётя Саша, которая орала так, как никогда раньше.

Он стоял посреди комнаты, сжимая в кулачках край своей пижамы. Его огромные изумрудные глаза были полны недетского ужаса. Он смотрел на Вахита, который застыл у окна, не зная, куда деть свои руки со шрамами.

- Она умрёт? - вдруг звонко и отчётливо спросил Марк. Его голос дрожал, но предложение было построено идеально. - Мама умерла, как та птичка в саду?

Вахит вздрогнул. Он присел на корточки, чтобы оказаться вровень с мальчиком. Ему хотелось обнять этого пацана, который был так похож на Турбо, но он боялся напугать его своей лысиной и тем холодом, что исходил от его одежды.

- Нет, герой, - тихо сказал Вахит, и его голос впервые за вечер дрогнул. - Мама просто очень сильно устала. Она спала меньше, чем ты за тихий час. Сейчас она поспит и снова станет Лисой. Обещаю.

Марк перевёл взгляд на Сашу, которая продолжала мерить комнату шагами, нервно дёргая замок на своём портфеле.

- Тётя Саша, ты почему кричишь на дядю? - Марк шмыгнул носом. - Он плохой? Он сломал забор?

Саша замерла. Она посмотрела на Марка, затем на Вахита, который смотрел на неё с такой немой мольбой и болью в глазах, что её «железная» броня дала глубокую трещину. Она поняла, что её крики, её мат, её напускная жестокость - это просто способ не разрыдаться прямо здесь, на глазах у детей и этих воскресших призраков.

Она не была железной. Она была женщиной, которая три года тащила на себе чужую тайну, чужих детей и собственное разбитое сердце.

- Нет, Марк... - Саша подошла к Вахиту и, к его огромному удивлению, положила руку ему на плечо. Рука дрожала. - Дядя не плохой. Дядя просто... опоздал на три года. Но он приехал. И теперь мы будем спать. Все будем спать.

Вахит накрыл её руку своей - огромной, грубой ладонью. Он чувствовал, как сквозь её пальто пробивается та самая дрожь. Она не злилась на него. Она выплёскивала ту дикую, невыносимую боль, которую нельзя было показывать Ульяне всё это время.

- Саш, прости нас, - прошептал Вахит, глядя ей в глаза. - Мы думали, что всё. Мы в Питере в бетон себя замуровали. Если бы я знал... если бы мы только знали.

- Заткнись, Вахит, - уже беззлобно, скорее по привычке, бросила Саша. - Просто заткнись и помоги мне донести Марка до кровати. У него ноги подкашиваются.

Валера вернулся в детскую как раз в тот момент, когда Вахит осторожно укладывал Марка. Турбо подошёл к сыну и сел на край постели.

- Папа? - Марк посмотрел на него, и в этом взгляде надежда начала медленно побеждать страх. - Ты больше не уедешь в ту командировку, про которую мама говорила?

Валера сглотнул ком в горле. «Командировка». Вот как Ульяна объяснила его отсутствие.

- Никогда, Марк. Больше никаких командировок. Теперь я всегда буду слышать, когда ты зовёшь.

Он поцеловал сына в лоб, чувствуя запах детского мыла и страха. В соседней кроватке забылась тяжёлым сном Майя - лекарство подействовало, жар спадал, и её личико наконец-то расслабилось.

Валера встал и посмотрел на Сашу и Вахита.

- Нам нужно поговорить, - сказал он стальным голосом Гранита, который всё ещё прорывался сквозь оболочку Турбо. - Внизу. Пока они спят. Нам нужно понять, как нам теперь жить в этом мире, где мертвые возвращаются домой.

Саша кивнула, вытирая глаза рукавом пальто.

- Иди, Вахит. Я сейчас приду. Только проверю Майю ещё раз.

Когда мужчины вышли, Саша опустилась на пол рядом с кроваткой Майи и, закрыв лицо руками, наконец-то позволила себе заплакать. Беззвучно, содрогаясь всем телом, оплакивая Глеба, Куприянова, эти три года и ту нежность, которую она так тщательно прятала за матерными словами. Она знала - впереди самый тяжёлый разговор в их жизни.

Прошло десять минут, потом пятнадцать, но Саша так и не спустилась. Валера сидел на кухне, уставившись в одну точку, сжимая в руках пустой стакан - он не мог шевельнуться, его придавило осознанием отцовства. Вахит же не выдержал. Тишина, доносившаяся сверху, казалась ему более зловещей, чем крики. Он поднялся по лестнице бесшумно, как тень, и замер в дверях детской.

Саша сидела на полу, сжавшись в комок между кроватками Марка и Майи. Её плечи мелко дрожали, а из горла вырывались приглушённые, рваные всхлипы. Она больше не была той грозной хозяйкой особняка, которая материла охрану. Она была раненым бойцом, у которого закончились патроны.

- Саш... - тихо позвал Вахит.

Она резко вскинула голову. Её лицо было опухшим, тушь размазалась по щекам чёрными полосами, превращая её в подобие затравленного зверька. Секунду она смотрела на него, а потом, издав хриплый звук, похожий на стон, сорвалась с места. Она не просто подошла - она врезалась в него, буквально вцепившись пальцами в его кожаную куртку, сминая жёсткую ткань так, словно хотела прорасти сквозь неё.

- Ты, ублюдок... ты, лысый чёрт, - шептала она, переходя на крик, утыкаясь лбом в его плечо. - Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделал?! Ты хоть знаешь, как я подыхала здесь три года?!

Вахит обхватил её руками, прижимая к себе с такой силой, что хрустнули рёбра, но Саша этого не заметила. Она начала бить его кулаками по груди - слабо, отчаянно, выплёскивая всё, что накопилось.

- Мы же ради вас... всё ради вас! - Саша захлёбывалась словами, её трясло в его руках. - Куприянов сказал, что вы все сдохли! Он принёс фотографии... поддельные, сука, кровавые! Сказал, что «Универсам» вырезали под ноль, что тебя пристрелили в подворотне, что Валеру живьём закопали! Мы с Улькой три месяца выли в подушки, пока она Марка и Майю под сердцем носила!

Вахит замер, его сердце на мгновение перестало биться.

- Он сказал вам, что мы мертвы? - прохрипел он. - Этот ублюдок... он играл нами в обе стороны.

- Да! - Саша отстранилась, глядя на него сумасшедшими глазами. - Он поставил ультиматум: либо мы «умираем» для всех, исчезаем, и он не трогает тех, кто остался в живых из пацанов, либо он докатывает вас катком. Ульяна выбрала мост. Она выбрала ту «Волгу», чтобы вы жили! Она думала, что спасает ваши жизни, понимаешь? Мы инсценировали этот чёртов прыжок, потому что это был единственный способ остановить эту мясорубку!

Она снова прижалась к нему, на этот раз затихая, обессиленная своим признанием. Вахит гладил её по затылку, чувствуя, как внутри него разрастается чёрная, холодная дыра. Куприянов не просто разлучил их - он заставил обе стороны оплакивать призраков. Три года Валера рисовал Ульяну, думая, что она на дне, а Ульяна в это время превращалась в Лису, будучи уверенной, что Турбо гниёт в могиле.

- А потом... - Саша шмыгнула носом, вытирая лицо о его плечо. - Полгода назад всё вскрылось. Случайно, Вахит. Понимаешь, как это смешно? Пиздец как смешно. Ульяна через поставщиков, через этих московских барыг, начала пробивать каналы на Питер. Ей нужно было расширяться, чтобы укрепить базу, чтобы детей защитить. И один из «жирных» обмолвился. Сказал, что в Питере всем заправляет Гранит. И что фамилия у Гранита - Туркин.

Вахит почувствовал, как по спине пробежал мороз.

- Она не поверила сначала. Думала - однофамилец. Мало ли Туркиных? - продолжала Саша, её голос стал ровным и пугающе холодным. - А потом ей принесли досье. На тебя, Вахит. Зималетдинов Вахит Дамирович. Зам Гранита. «Тихий». И Улю накрыло. У неё случился первый срыв. Она поняла, что этот мент три года жрал наше счастье, заставляя нас верить в вашу смерть, а вас - в нашу.

Саша подняла голову, и в её глазах мелькнула та самая сталь, которая помогла им выжить.

- Она тогда сказала: «Саш, я его не просто убью. Я сделаю так, чтобы он молил о смерти». Она готовила эту атаку на Москву месяц. Она вычисляла каждый его шаг. Та бойня, которую вы видели в новостях... это была её исповедь. Её подарок тебе и Валере. Она вырезала Куприянова, чтобы очистить мир для детей.

Вахит молчал. Он не знал, что сказать женщине, которая прошла через этот ад. Он только крепче сжал её в объятиях, понимая, что его Пантера права: они все стали чудовищами, но это были единственные чудовища, которые могли защитить друг друга в 1992 году.

- Саш, - тихо произнёс он, глядя на спящих детей. - Мы теперь никуда не уйдём. Ни в какой Питер, ни в какую командировку.

- Попробуй только, - огрызнулась Саша, и в этом «огрызнулась» впервые за вечер проскользнула тень той прежней девчонки, которую он любил. - Я тебе ноги лично переломаю, Зима. Больше никакой тишины.

Она в последний раз всхлипнула и отстранилась, поправляя растрёпанные волосы.

- Пошли вниз. Валере надо это услышать. И... Вахит?

- Да?

- Если ты ещё раз на меня так посмотришь, как будто я святая, я тебе в глаз дам. Я столько людей за эти годы на тот свет отправила, что в раю мне прогулы ставят.

Вахит едва заметно улыбнулся - впервые за три года. Эта улыбка была горькой, но настоящей.

- Понял, Пантера. Пошли.

Они вышли из детской, оставив спящих детей под охраной тишины, и начали спускаться к Валере, которому предстояло узнать, что его «Красивая» не просто выжила, а стала самым опасным человеком в этом городе ради того, чтобы отомстить за их общую украденную жизнь.

На кухне особняка пахло гарью от потушенного камина и дешёвым моющим средством, которым Вахит успел замыть самые крупные пятна крови на входе. На массивном столе из тёмного дерева стояла наполовину пустая бутылка армянского коньяка - та самая, которую Саша держала в багажнике на «самый крайний случай». Этот крайний случай наступил сегодня, обрушив на них тяжесть трёх лет лжи.

Валера сидел, ссутулившись, положив огромные локти на стол. Его кулаки были сжаты так, что кожа на костяшках натянулась и пожелтела. Гранитный король Питера сейчас выглядел как побитый, загнавший себя пёс. Вахит устроился на подоконнике, спиной к окну, держа в руке тяжёлый стакан. Из него ушла та механическая собранность «Тихого» - он просто смотрел на Сашу, ожидавшую их вопросов у кухонного гарнитура.

Саша не стала снимать пальто. Она лишь расстегнула верхние пуговицы, плеснула себе в гранёный стакан янтарную жидкость на два пальца и выпила залпом, не морщась.

- Спрашивай, Турбо, - глухо сказала она, глядя Валере прямо в переносицу. - Я вижу, у тебя в башке сейчас предохранители полетят. Спрашивай, я всё выдам. Нам скрывать больше некого.

Валера медленно поднял на неё свои зелёные, воспалённые глаза. За те короткие недели казанского лета, с конца июня, когда Саша приехала из Москвы, и до того проклятого пятнадцатого августа, эта дерзкая девчонка стала ему родной. Сестрой. Он готов был за неё глотку перегрызть любому на асфальте. И сейчас видеть её такой - с пистолетом за поясом и матом на губах - было отдельной, тихой пыткой.

- Один вопрос, Саш, - голос Валеры прозвучал так тихо, что Вахит на подоконнике затаил дыхание. - Только один, и не ври мне, ради всего святого. Она... Ульяна... ложилась под него? Под Куприянова?

В кухне повисла мёртвая, звенящая тишина. Слышно было, как на стене тикают немецкие часы. Валера замер, ожидая ответа, который мог либо окончательно превратить его в пепел, либо дать право дышать дальше.

Саша посмотрела на него с такой дикой, ледяной злостью, что стакан в её руке жалобно звякнул о кольцо на пальце.

- Ты совсем конченый, Валер? - выплюнула она, и в её голосе заклокотала ярость. - Ты за кого её держишь? За шлюху привокзальную? Да она скорее бы себе горло перерезала этим холстом, чем под этого мента легла! Он к ней прикоснуться боялся, потому что знал: Лиса его зубами загрызёт, если он пальцем её тронет без её воли. Она его ненавидела так, что воздух вокруг неё горел. Нет. Никогда. Даже близко этого не было.

Валера судорожно, со свистом выдохнул и закрыл лицо ладонями. Его плечи мелко задрожали. Главный кошмар, который грыз его в Репино перед картинами, рассыпался.

- Тогда как?.. - Вахит подался вперёд с подоконника. - Как вы оказались в этом доме? Почему мост?

Саша налила себе ещё коньяка. Её пальцы мелко дрожали, выдавая внутреннее напряжение.

- На мосту Куприянова в машине не было, - жёстко сказала она. - Это был чистый спектакль, сценарий которого этот ублюдок расписал до секунды. Ему нужно было, чтобы вся Казань, весь ваш «Универсам» и всё МВД были уверены - девки на дне, дело закрыто. Зачем? Чтобы вас, дебилов - тебя, Вову, Марата, Вахита - не пустили в расход. Это была плата за вашу жизнь. Куприянов поставил условие: «Они умирают для мира - вы живёте». Мы прыгнули, машина ушла под воду, но на дне нас уже ждали его водолазы с аквалангами. Нас вытащили через заднее стекло, которое заранее подпилили, и упаковали в закрытый фургон. Вывезли сюда, в Подмосковье, в этот самый дом. Как пленниц. Как его личную «инвестицию».

Саша сделала глоток, её взгляд потемнел от воспоминаний.

- А в январе девяностого... в январе этот пидор решил нас добить. Уля тогда уже на шестом месяце была. Живот большой, она еле ходила. И тут Куприянов привозит газетные вырезки и какие-то фальшивые рапорты. Садится напротив неё, улыбается своей гнилой улыбкой и говорит: «Всё, Уленька. Нет больше твоего Турбо. И Адидаса нет. И Зимы. Попали под раздачу в Питере, перестреляли друг друга как собаки».

Валера резко вскинул голову, его лицо исказилось от ужаса.

- Что с ней было? - прохрипел он.

- Ад с ней был, Валера! Настоящий, сука, ад! - Саша ударила кулаком по столу. - У неё крыша съехала в ту же секунду. Она выла так, что стены в этом доме тряслись. Она бросилась на Куприянова с кухонным ножом, хотела ему глаза выколоть, он еле её скрутил. А потом... потом у неё началось жуткое кровотечение. Психосоматика, стресс дикий. Она забилась под кровать, никого не подпускала, орала, что убьёт себя, что ей незачем жить, если тебя нет. Я её зубами за шиворот оттуда вытаскивала. Куприянов испугался, что она скинет детей, и запер нас в подвале.

Вахит сжал стакан так, что толстое стекло треснуло, и пара капель коньяка смешалась с кровью на его ладони. Он даже не поморщился.

- В подвале? - тихо спросил он.

- В подвале, Вахит. В холодном, сыром подвале под этой самой кухней, - Саша указала пальцем в пол. - Потому что Куприянов орал, что в больницу везти нельзя, там врачи, там сразу всплывёт, что покойники из Казанки живы. Он привёз какие-то медикаменты, бросил мне и сказал: «Делай что хочешь, но чтоб двойня выжила». И в апреле девяностого Уля рожала там. Как кошка, блядь, на старых матрасах! Рожала в полной темноте, под вой весеннего ветра, потому что в подвале звукоизоляция хорошая - снаружи её криков никто не слышал. Я сама у неё роды принимала. Пальцы в крови, вокруг крысы бегают, а Улька шепчет в бреду: «Валера, Валера, спаси Марка...». Марк первый пошёл, крупный, весь в тебя, сука, упрямый. А Майка через пятнадцать минут еле вылезла - маленькая, синяя, почти не дышала. Мы её три часа с Улькой массажировали, чтоб она закричала. Из-за того кислородного голодания в подвале она до сих пор и не говорит, Валер. Понимаешь теперь? Это Куприянов её голоса лишил, ещё до того, как она первый вдох сделала!

Валера слушал это, и внутри него умирал Гранит. Каждое слово Саши было как удар ржавым гвоздём в сердце. Он вспомнил свои картины, свой элитный особняк в Репино, свои миллионы, заработанные в порту... Пока он пил коньяк и страдал у мольберта, его женщина рожала его детей на грязном матрасе в подвале, задыхаясь от боли и веря, что он мёртв.

- Она... она до конца думала, что меня нет? - тихо, с трудом выдавливая слова, спросил Валера.

- До последнего времени - да, - Саша горько усмехнулась, прислонившись к косяку. - Она жила ради мелких. Превратилась в робота. Лиса, блядь. Навела связи с местными бандосами, через Куприянова начала крутить дела, чтоб деньги были, чтоб дом этот выкупить у него же. Она зубами себе свободу выгрызала. А полгода назад... полгода назад до неё дошёл слух. Из Питера. Что там поднялся какой-то «Гранит», и зовут его Валерий Сергеевич Туркин. Фотографий твоих не было, Валер. Ты же у нас шифровался, под ноль подстригся, лицо на стрелках не светил. Уля, когда письмо тебе писала месяц назад, она до конца уверена не была, что это ты! Она писала на свой страх и риск, умирая от мысли, что это может быть другой человек, а настоящий её Валера действительно гниёт в земле под Питером. Она написала, запечатала и сказала мне: «Если это он - он придёт. Если нет... значит, я сама поеду в Питер и пущу пулю в лоб этому самозванцу».

Саша замолчала, тяжело дыша. Бутылка коньяка была практически пуста.

Вахит подошёл к Валере и положил свою тяжёлую руку ему на плечо. Друзья посмотрели друг на друга. Два криминальных авторитета, державших в страхе северную столицу, сейчас сидели на разгромленной кухне в Подмосковье, раздавленные масштабом той жертвы, которую ради них принесли эти две девчонки.

- Мы не просто опоздали, Вахит... - прошептал Валера, глядя на свои руки. - Мы вообще всё проспали.

- Не всё, - Саша подошла к ним вплотную, её голос снова стал жёстким, командирским. - Куприянов мёртв. Его больше нет. Охрана ваша казанская внизу лежит, надо трупы вывозить, пока менты не нагрянули. Уля спит. Дети живы. Хватит сопли мотать, Граниты. Вы пришли? Пришли. Теперь берите стволы, включайте мозги и помогайте мне вытаскивать эту семью из того болота, куда нас всех три года назад закатало.

Валера медленно встал. В его зелёных глазах, где только что стояли слёзы, начала разгораться совершенно новая, не гранитная, а живая, бешеная ярость отца, который наконец-то нашёл свой дом.

- Вахит, - коротко бросил он. - Трупы в багажник. Окрестности зачистить. Саш, показывай, где у вас тут припасы. Эта ночь будет долгой, но к утру здесь не должно остаться ни одной молекулы Куприянова.

Разговор был окончен. Коньяк допит. Впереди была долгая ноябрьская ночь 1992 года - ночь, когда мёртвые окончательно вернулись, чтобы забрать своё.