И мы сгорели на земле,оставив небо для других||Турбо

Ноябрь в Репино окончательно превратился в погребальный саван. Мокрый снег, перемешанный с хвоей и грязью, завалил дорожки сада, превратив их в вязкое месиво. Внутри особняка было так холодно, что изо рта шёл пар — Валера приказал отключить отопление в левом крыле. Ему казалось правильным, чтобы окружающий мир соответствовал той ледяной пустоте, что поселилась в его костях после вчерашнего репортажа.

Он не выходил из кабинета двенадцать часов. Валера сидел в кресле, не меняя позы, уставившись на разбитый телевизор. Осколки кинескопа на ковре напоминали ему крошечные льдинки на поверхности Казанки в ту последнюю зиму. Его пальцы, перепачканные чернилами и подсохшей кровью от порезов, методично вертели в руках «Стечкин». Зарядить. Разрядить. Щелчок бойка в пустой патронник звучал как тиканье часов, отсчитывающих время в никуда.

— Почему не я? — этот вопрос выедал его разум, как кислота. — Почему, Уля? Я же всё поставил на карту. Я превратился в монстра, я научился спать с открытыми глазами, я построил этот чёртов замок из черепов… ради того, чтобы увидеть его конец. А он сдох без меня. Сдох, даже не узнав, что я жив.

Это было не просто отчаяние — это было полное крушение мироздания. Смерть Куприянова от чужих рук аннулировала смысл всех его преступлений, всех ночей, проведённых у мольберта, всей той боли, которую он сублимировал в криминальную власть. Он чувствовал себя актёром, который готовился к главной роли всю жизнь, но, придя на премьеру, обнаружил, что театр сожжён, а зрители разошлись.

В дверь тихо постучали. Валера не ответил, но Вахит вошёл сам. Он нёс поднос с бутылкой водки и двумя стаканами. Его лицо в полумраке казалось черепом, обтянутым пергаментом. Он молча поставил поднос на заваленный бумагами стол, отодвинув в сторону окровавленную пепельницу.

— Ты так себя до петли доведёшь, — негромко сказал Вахит, разливая прозрачную жидкость. Его голос был сухим, как треск старой древесины. — Пей. Тебе надо выключиться.

Валера медленно поднял голову. Его зелёные глаза запали в тёмные глазницы, лицо осунулось так, что кожа на скулах побелела.

— Он прожил на четыре года больше, Вахит. Четыре года. Ты понимаешь, сколько это? Это тысячи завтраков, которые он съел. Это тысячи снов, которые он увидел. А девчонки… они остались там, в восемьдесят девятом. Застыли, как мухи в янтаре. А этот ублюдок наслаждался жизнью до вчерашнего дня. И даже подох не от нашего свинца. Это не справедливость. Это насмешка.

Валера схватил стакан и выпил водку залпом, даже не поморщившись. Горло обожгло, но внутри по-прежнему было холодно.

— Я сегодня звонил в Казань, — Вахит присел на край стола, глядя на разбитый экран. — Вова в запое. Узнал новости и ушёл в пике. Марат… Марат вчера избил до полусмерти двух парней на базе просто за то, что они громко смеялись. Мы все на грани, Гранит. Эта новость из Москвы не принесла мира. Она принесла понимание, что мы — лишние.

Валера горько усмехнулся, и этот звук больше напоминал хрип раненого зверя.

— Лишние… — повторил он. — Мы — тени, которые забыли раствориться на рассвете. Знаешь, о чём я думаю? О тех портретах наверху. Я их рисовал, чтобы не забыть её лицо. А теперь я думаю — зачем? Чтобы помнить, как она выглядела, пока этот мент срезал с людей кожу? Чтобы помнить её смех, пока кто-то другой вырывал Куприянову язык?

Он резко встал, и стакан, выскользнув из его рук, разбился о пол. Валера не заметил этого. Он начал мерить кабинет шагами, спотыкаясь об обломки мебели. Его движения были лихорадочными, дёргаными.

— Я хочу знать, кто это сделал, Вахит. Я найду этих «мстителей». Если это конкуренты — я их уничтожу за то, что украли мою работу. Если это «свои» — я их вырежу. Мне нужно знать, кто закрыл мой счёт. Без этого я не смогу нажать на спуск сам. Я не могу уйти, пока не увижу лицо того, кто превзошёл Гранита в ненависти.

Он подошёл к стене, где висела старая, ещё казанская фотография в рамке — они все вместе в качалке, молодые, живые, ещё не знающие запаха тлена. Ульяна там улыбалась, прищурившись от солнца. Валера сорвал рамку со стены и с силой ударил ею об угол стола. Стекло лопнуло, разрезав изображение пополам.

— Нет больше никакого «нежного лета», — прошептал он, глядя на обрывок фотографии, где осталась только Ульяна. — Осталась только эта грязь под ногтями и эта водка, которая не берёт. Вахит, сотри меня из всех списков. С сегодняшнего дня дел нет. Порты, рынки, тёрки — пусть Костыль разруливает. Мне нужно в Москву.

— Ты с ума сошёл? — Вахит подался вперёд. — Там сейчас всё оцеплено. Каждого казанского будут трясти как грушу. Если ты там появишься, тебя закроют в первый же час.

— Пусть закрывают! — выкрикнул Валера, оборачиваясь. В его глазах сверкнули слёзы отчаяния. — Мне плевать! Я хочу увидеть это место. Я хочу почувствовать запах крови в этом особняке. Мне нужно понять, чем пахнет опоздавшая месть. Если я не увижу это своими глазами, я выжгу этот дом вместе с собой и всеми этими чёртовыми картинами!

Вахит посмотрел на друга и понял, что спорить бесполезно. Валера был в состоянии той самой «мёртвой петли» — фигуры высшего пилотажа, из которой либо выходят победителем, либо втыкаются в землю на полной скорости. И сейчас Гранит шёл к земле.

— Я поеду с тобой, — тихо сказал Вахит. — Оставить тебя одного сейчас — значит своими руками вырыть тебе могилу. Саша бы мне этого не простила.

Валера замер. Имя Саши, произнесённое в этой ледяной комнате, подействовало как удар под дых. Он посмотрел на своего лысого, осунувшегося друга и вдруг увидел в нём то же самое отражение своего ада. Они были двумя инвалидами души, которые пытались опираться друг на друга, стоя на краю пропасти.

— Прости, — выдавил из себя Валера. — Я… я просто не могу больше дышать этим питерским туманом. В нём слишком много призраков.

Он подошёл к окну и приложил ладонь к стеклу. Снаружи ночь окончательно поглотила сад. Где-то там, в пятистах километрах, в подмосковном морге лежал тот, кто был центром его ненависти. Куприянов был мертв. И эта смерть, вместо того чтобы принести освобождение, окончательно затянула петлю на шее Валеры Турбо, лишая его последней иллюзии того, что в этой жизни ещё можно что-то исправить.

Тишину кабинета, пропахшего водкой и безнадёгой, разорвал резкий, чужеродный звук — настойчивый стук в тяжёлую входную дверь особняка. Вахит мгновенно подобрался, его рука привычно легла на рукоять пистолета. Через минуту в дверях появился бледный охранник.

— Гранит... там курьер. Говорит, спецдоставка из Москвы. Лично в руки Туркину Валерию Сергеевичу. Я проверил его, он чист. Просто почтовый посыльный.

Валера медленно поднял голову. Его фамилию по паспорту не называли здесь уже года два. Для всех он был Гранитом. Для врагов — смертью.

— Пусть войдёт, — хрипло бросил он.

В кабинет вбежал молодой парень, испуганно озираясь на разгромленную мебель и двоих мужчин, похожих на призраков. Он протянул Валере плотный конверт из дорогой крафтовой бумаги. Валера взял его, и сердце в груди пропустило удар. На конверте, в графе «отправитель», не было имени. Был только адрес в Подмосковье. Но почерк... этот летящий, чуть размашистый почерк он узнал бы даже в бреду.

Валера дрожащими пальцами надорвал бумагу. Из конверта выпало несколько листов, исписанных мелким шрифтом, и фотография. Валера взглянул на снимок и задохнулся. С фото на него смотрели двое детей. Мальчик и девочка. У мальчика были его упрямые кудряшки и его пронзительно-зелёные глаза, смотрящие с какой-то недетской серьёзностью. А девочка... девочка была маленьким воплощением Ульяны, её точной копией, только совсем крошечной, с хрупкими плечами и прозрачным взглядом.

Валера опустился в кресло. Листы в его руках дрожали так сильно, что бумага шелестела, как осенние листья. Бумага была в неровных пятнах — она была залита слезами той, кто её писала.

«Здравствуй, мой Валера. Мой Турбо. Моя вечная, кровоточащая рана.

Я пишу это, и у меня разрывается сердце, потому что я не знаю, дойдёт ли это письмо до тебя. Я не знаю, жив ли ты, не нашёл ли ты другую, не забыл ли ты мой голос в этом сером Питере. Но я больше не могу молчать. Смерть Куприянова развязала мне руки. Теперь мне нечего бояться за вас.

Валер, прости меня. Я умоляю тебя, прокляни меня, если хочешь, но выслушай. В тот день на мосту я знала, что он не даст нам уйти. Если бы я не сделала то, что сделала, он бы стёр тебя в порошок. Я выбрала твою жизнь ценой нашего общего времени. Я украла у тебя три года. Три года, которые мы должны были провести вместе.

Но я ушла не одна. Валера, у нас двое. Марк и Майя. Им два года и семь месяцев. Посмотри на фото. Марк — это ты. Твой характер, твои глаза, твои кудри, которые я так любила перебирать по вечерам. Он такой же яростный и преданный. А Майя... она совсем маленькая, тихая, она — это я. И каждый день, глядя на них, я умирала от того, что ты не видишь, как они делают свои первые шаги, как они произносят своё первое «папа», обращаясь к пустоте.

Я искренне раскаиваюсь, Валер. Каждую ночь я выла в подушку от того, какую боль я тебе причинила. Я знала, что ты будешь страдать. Я знала, что ты решишь, будто мы погибли. Но это была единственная возможность вырастить детей в безопасности. Сашка со мной, она жива, она стала моей опорой, моей Пантерой. Мы выжили. Но какой ценой?

Я стала той, кем ты никогда не хотел бы меня видеть. Мои руки больше не пахнут кофе и красками. Они пахнут металлом и холодом. Я стала чудовищем, Валера. Я сделала всё, чтобы защитить Марка и Майю. Я подмяла под себя этот город, я стала бандитом, такой же, как были вы тогда, в Казани. Я сделала то, что должна была сделать — я уничтожила Куприянова. Это я, Валер. Это мои люди вырезали его гнилой язык. Это я смотрела, как из него уходит жизнь, и шептала ему твоё имя.

Если в твоём сердце ещё осталось хоть немного той любви, что грела нас в сталинке... если ты не нашёл ту, кто заменила тебе меня... Приезжай. На обороте адрес нашего дома. Мы скрываемся там, но теперь нам больше не от кого бежать.

Я жду тебя. Дети ждут тебя. Я не знаю, кто ты сейчас, Валера Туркин. Но для меня ты всегда будешь тем мальчиком, который обещал мне небо. Мы сгорели на земле, Валер. Но, может быть, среди этого пепла мы сможем построить что-то живое?

Твоя Уля. Твоя Красивая. Навсегда».

Письмо выпало из ослабевших пальцев Валеры. Он сидел, уставившись в одну точку, а потом из его груди вырвался звук, которого Вахит никогда не слышал. Это был не плач. Это был дикий, нечеловеческий вой раненого зверя, которому вскрыли грудную клетку без наркоза.

— А-а-а-а-а! — Валера вцепился ногтями в лицо, раздирая кожу до крови.

Он завыл, раскачиваясь всем телом. Его накрыло такой лавиной чувств, что сознание начало меркнуть. Она жива. Его Ульяна жива. И Саша жива. И у него есть дети. Марк и Майя. Его кровь. Его зелёные глаза.

Вахит, прочитавший первые строки упавшего листа, рухнул на колени рядом с другом. Его лысая голова затряслась, и из глаз бандита, который три года не проронил ни слезы, хлынули рыдания.

— Сашка... — шептал Вахит. — Жива... Улька...

Валера схватил фотографию и прижал её к губам, пачкая снимок кровью и слезами. Он целовал лицо Марка, в котором узнавал себя, и лицо Майи, в которой видел своё сгоревшее счастье.

— Живая... — хрипел он между рыданиями. — Господи, она живая... Она его убила... Моя девочка... моя маленькая рыжая девочка сделала это ради меня...

Его накрыло осознание того, что он — Гранит, убийца, монстр — на самом деле всё это время был отцом. Что его дети росли без него. Что Ульяна, его нежная Ульяна, взяла в руки нож, чтобы защитить их общую жизнь.

Валера резко вскочил, опрокидывая кресло. Его лицо было мокрым, безумным, но в глазах впервые за три года зажёгся свет, который был ярче любого солнца.

— Машину! — закричал он так, что охрана в коридоре вздрогнула. — Вахит! Машину! В Москву! Гони на все деньги! Если мы не успеем... если я не увижу их через пять часов, я взорву этот чёртов мир!

Он схватил пальто, даже не попадая в рукава. Он не знал, что Ульяна не имеет понятия о его «гранитной» империи в Питере. Он не знал, что она ждёт того самого Турбо. Но ему было плевать. Он летел вниз по лестнице, сжимая в руке письмо — его единственный пропуск из ада обратно в жизнь.

Петербург оставался позади — холодный, серый, ненужный. Впереди была Москва. Впереди было небо, которое они когда-то оставили для других, но которое теперь звало их обратно домой.