И мы сгорели на земле,оставив небо для других||Турбо

Прошёл месяц. Петербург окончательно погрузился в ноябрь — самый гнилой и беспросветный месяц в году. Город задыхался от ледяного тумана, который смешивался с дымом заводских труб и выхлопами подержанных иномарок. Для банды «Гранит» это был месяц большой крови: портовые терминалы были взяты под полный контроль, конкуренты либо ушли на дно Финского залива, либо бежали из города.

Валера сидел в своём кабинете в особняке в Репино. Перед ним на дубовом столе громоздились стопки бумаг: счета из офшоров, логистические отчёты, списки закупленного оружия. Он ненавидел эту бумажную волокиту, но она была необходима — это были шестерёнки механизма, который должен был в конечном итоге раздавить Куприянова.

В углу кабинета негромко работал телевизор — маленький японский «Sony», единственный источник звука в этой мёртвой тишине. Шёл вечерний выпуск новостей. Валера не смотрел на экран, он вчитывался в цифры поставок из Германии, пока диктор за кадром не произнёс фамилию, которая заставила его сердце на мгновение остановиться.

— ...сегодня стали известны подробности шокирующего преступления в элитном подмосковном посёлке. В собственном особняке обнаружен мёртвым полковник МВД Алексей Куприянов.

Валера медленно, как в замедленной съёмке, поднял голову. Ручка в его пальцах хрустнула и сломалась пополам, залив чернилами важный отчёт. Он впился глазами в экран.

На кадрах оперативной съёмки, дрожащих и зернистых, мелькали белые халаты судмедэкспертов и вспышки фотоаппаратов. Особняк Куприянова выглядел как декорация к фильму ужасов.

— По предварительным данным, — продолжала диктор, — смерть наступила около недели назад. Тела были обнаружены только сегодня утром коллегами полковника, обеспокоенными его отсутствием на службе. Напомним, что совсем недавно Алексей Куприянов отпраздновал свой двадцать седьмой день рождения.

Валера почувствовал, как в висках забилась горячая жила. Двадцать семь. Этот ублюдок прожил на четыре года дольше, чем Ульяна. Он четыре года дышал, жрал, спал с женщинами и получал звёзды на погоны, пока его Красивая гнила в казанском иле.

Но то, что показали дальше, заставило даже Гранита содрогнуться.

— Следствие отмечает беспрецедентную жестокость нападавших. В доме находились все приближённые полковника, включая его личную охрану. Выживших нет.

Камера на секунду выхватила гостиную особняка. На полу, в лужах уже почерневшей, запёкшейся крови, лежали тела. Это не было просто убийство. Это была ритуальная казнь. Тела были ужасно изуродованы. Признаки разложения уже тронули плоть, придавая коже серо-зелёный оттенок, но следы пыток были видны отчётливо.

У двоих охранников были вырезаны языки. У третьего, лежавшего прямо у порога, отсутствовали кисти рук. Но самое страшное ждало в спальне на втором этаже. Тело самого Куприянова было распято на собственной кровати. Лицо полковника превратилось в кровавое месиво — убийцы методично срезали с него кожу, лоскут за лоскутом, пока он был ещё жив. Его глаза были выколоты, а в рот была засунута его собственная полковничья фуражка, пропитанная кровью и экскрементами.

Всё выглядело так, будто в дом вошла не банда, а стая разъярённых демонов, которым не нужны были деньги. Им нужны были страдания.

Валера вскочил, опрокидывая тяжёлое кресло. Экран телевизора продолжал транслировать этот ад, но Гранит уже ничего не слышал. В его груди клокотал не восторг от гибели врага, а дикое, первобытное отчаяние.

— Нет… — прорычал он, хватаясь за край стола. — Нет! Это должен был быть я!

Он чувствовал себя так, словно у него украли смысл жизни. Все эти три года он тренировался, строил империю, рисовал свои картины и ждал только одного момента — когда он посмотрит в глаза Куприянову и лично нажмёт на спуск. Он хотел чувствовать запах его страха, хотел слышать его мольбы.

А теперь Куприянов сгнил. Его убили какие-то тени, какие-то неизвестные палачи, которые не оставили Валере даже шанса на последний разговор.

— Валера? — в дверях кабинета появился Вахит. Он тоже видел репортаж — его лицо, и без того похожее на маску, теперь казалось высеченным из кости. — Ты видел? Куприянов… всё.

Валера не ответил. Он схватил со стола массивную хрустальную пепельницу и с диким криком швырнул её в телевизор. Экран взорвался снопом искр, изображение Куприянова в гробу исчезло в черноте, но крик Валеры продолжал вибрировать в воздухе.

— Это я должен был вырезать ему язык! — Валера начал крушить всё на своём столе. Телефоны, бумаги, лампы — всё летело на пол. — Я три года ждал этого дня! Я ради этого не сдох на том мосту! Кто?! Кто это сделал?!

Вахит молча смотрел на этот приступ ярости. Он понимал Валеру как никто другой. Для них месть была последней связью с прошлым. Смерть Куприянова от чужих рук обрывала эту связь, оставляя их в абсолютном вакууме.

— Нам теперь незачем идти в Москву, Валера, — тихо сказал Вахит.

Валера замер, тяжело дыша. Его руки были в чернилах и крови от разбитого стекла. Он посмотрел на Вахита, и в его зелёных глазах отразилась такая бездна горя, какой не было даже в ту ночь в особняке.

— Если я не убил его… значит, я зря жил эти три года? — прошептал он. — Уля… за что?

Он опустился на колени среди обломков своей империи. Куприянов прожил на четыре года дольше его девочек. Он умер в муках, но не от рук того, кто любил Ульяну больше жизни. И это осознание жгло сильнее, чем любая пуля. Гранитный король Петербурга плакал — беззвучно, страшно, понимая, что его главная битва закончилась поражением ещё до начала.

Валера стоял посреди разгромленного кабинета, и тяжёлый запах чернил, смешанный с озоном от разбитого кинескопа, забивал лёгкие. Вахит не шевелился, застыв в дверном проёме, как изваяние скорби. Тишина, воцарившаяся после взрыва телевизора, была страшнее любого шума — в ней отчётливо слышалось, как за окном особняка завывает ноябрьский ветер, оплакивая то, что уже нельзя было исправить.

— Семь дней… — прохрипел Валера, глядя на свои дрожащие руки. — Он гнил там неделю. Пока я здесь проверял отчёты и рисовал её губы, он уже подыхал.

Его ярость сменилась ледяным, парализующим отчаянием. Месть, которую он вынашивал как единственного ребёнка, родилась мёртвой. Он три года берёг себя, уклонялся от пуль, не позволял себе сойти с ума окончательно только ради того, чтобы лично превратить жизнь Куприянова в ад. Он представлял этот момент в тысячах вариаций: как он врывается в его московский кабинет, как приставляет ствол к его холёному лицу, как шепчет ему имя Ульяны перед тем, как нажать на спуск.

А теперь кто-то другой, безликий и безжалостный, вырвал у него это право. Кто-то другой содрал с Куприянова кожу. Кто-то другой слышал его последний хрип.

— Посмотри на это с другой стороны, Валера, — голос Вахита прозвучал глухо, безжизненно. — Он сдох. В муках. Так, как мы и не смели мечтать. Его «шестёрок» вырезали как скот. Это справедливость, Гранит.

— Справедливость?! — Валера резко обернулся, его лицо исказила судорога. — Какая к чёрту справедливость, Вахит?! Я хотел сам! Я должен был видеть, как его глаза лопаются от страха! Он прожил на четыре года больше неё! Четыре года он жрал и пил, пока она… — он не договорил, захлебнувшись словами.

Он подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. В отражении он видел не криминального авторитета, а тень того пацана, который три года назад стоял на мосту и не смог прыгнуть. Теперь этот пацан окончательно потерял цель. Если Куприянов мёртв, то против кого теперь воевать? Ради чего наращивать мощь в портах?

— Ты видел, как они их разделали? — Валера обернулся к другу, в его глазах блеснул нездоровый интерес. — Это не бандюки. Это… это была личная вендетта. Так режут только за самое дорогое. Спецы так не работают, там всё чисто. А тут — мясо. Злоба. Кто в Москве мог так ненавидеть этого ублюдка, кроме нас?

Вахит пожал плечами.

— У такого, как Куприянов, врагов был целый город. Он шёл по головам. Может, кто-то из тех, кого он «закрыл» или у кого отнял бизнес. А может, кто-то из своих. В МВД сейчас такая грызня за кресла, что и не такое устроят.

Валера замолчал, обдумывая слова друга. Его интуиция, обострённая годами выживания в Питере, кричала о чём-то другом. В этой бойне был почерк, который казался ему странно знакомым. Дикая, почти женская жестокость вперемешку с холодным расчётом. Вырезанные языки, распятое тело — это было послание. Но кому?

— Вахит, — Валера подошёл вплотную к другу, его взгляд стал острым. — Узнай всё. Мне нужны не новости из ящика, а реальные факты. Кто заходил в дом, какие следы оставили. У нас есть люди в московском морге, есть те, кто греет уши в главке. Мне нужно знать, кто украл мою месть.

— Зачем тебе это, Валера? — Вахит посмотрел на него с сочувствием. — Его нет. Всё кончено. Давай закроем эту страницу.

— Ничего не кончено! — Валера ударил кулаком по дверному косяку. — Пока я не узнаю, кто это сделал, я не смогу спать. Я чувствую… чувствую, что это касается нас. Понимаешь? Это эхо из Казани, Вахит. Я кожей это чувствую.

Вахит вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Когда Гранит впадал в такое состояние, его нельзя было остановить.

— Ладно. Сделаю. Завтра к вечеру будут подробности.

Когда Вахит ушёл, Валера вернулся к своему столу. Он сел на стул, не обращая внимания на чернильное пятно, и закрыл лицо руками. Перед глазами стоял кадр из репортажа: изуродованное лицо Куприянова.

— Ты сдох, мразь, — прошептал Валера. — Сдох не от моей руки. Но я всё равно найду способ дотянуться до твоей могилы.

Он встал и медленно пошёл к лестнице, ведущей на третий этаж, в свою тайную комнату. Ему нужно было увидеть Ульяну. Ему нужно было спросить у её портретов, что ему делать дальше. Теперь, когда враг повержен чужими руками, его жизнь превратилась в абсолютно бессмысленный набор действий.

Он вошёл в комнату с картинами, где всё так же пахло маслом и старой бумагой. Взгляды сотен Ульян встретили его в полумраке. Он подошёл к самому первому портрету — где она смеётся на набережной.

— Его убили, Красивая, — сказал он, опускаясь перед холстом. — Куприянова больше нет. Его выпотрошили, как рыбу на рынке.

Он ждал, что почувствует облегчение. Что тяжесть в груди, мучившая его три года, хоть немного отпустит. Но вместо этого он почувствовал только холод и нарастающую тревогу. В мире, где Куприянов был мёртв, Валера Турбо окончательно становился призраком.

— Кто это сделал, Уль? — он коснулся кончиками пальцев нарисованной щеки. — Кто был настолько зол, что превзошёл меня?

Он просидел там до утра, глядя в нарисованные глаза, которые никогда не дадут ответа. В ту ночь он впервые не рисовал. Он просто слушал тишину особняка, пытаясь уловить в ней хоть какой-то смысл своего дальнейшего существования. А в Москве, в заваленном цветами и лентами доме, следователи продолжали собирать фрагменты тел, не подозревая, что главная загадка этой бойни скрыта не в уликах, а в прошлом, которое отказалось оставаться на дне реки.