И мы сгорели на земле,оставив небо для других||Турбо

Дождь за окном «Чероки» сменился мокрым снегом - первым в этом году. Он не таял, ложась на лобовое стекло грязными хлопьями. Валера смотрел на этот снег и чувствовал, как внутри всё окончательно каменеет. Ему не хотелось оставаться на базу. Там пахло порохом, потом и дешёвым мужским куревом. Там он был Гранитом, а сейчас ему хотелось быть просто мертвецом.

- Едем в особняк, - коротко бросил он водителю.

Вахит, сидевший рядом, лишь молча кивнул. Он знал, что в такие ночи Валеру нельзя оставлять одного в этом огромном пустом доме, который он построил на окраине города, подальше от суеты и посторонних глаз. Особняк Гранита в Репино называли «Крепостью», но для самого Валеры это был склеп.

Огромные автоматические ворота медленно разошлись, впуская машину на территорию. Высокие сосны, припорошенные белой крупой, качались от ветра, похожие на конвойных. Особняк встретил их тёмными окнами. Валера не любил лишний свет - свет выхватывал из углов пустоту, которую он не мог заполнить.

- Отдыхай, Вахит. Завтра в девять «стрелка» с портовыми, - Валера сбросил пальто на руки подошедшему охраннику и, не оборачиваясь, пошёл вверх по широкой мраморной лестнице.

Вахит посмотрел ему вслед. Он знал, куда идёт друг. В ту самую комнату, в которую запрещено было входить всем, включая горничных и охрану. Вахит сам заходил туда лишь однажды, и увиденное заставило его, человека, видевшего смерть сотни раз, содрогнуться от масштаба чужого безумия.

Валера подошёл к дубовой двери в самом конце длинного коридора на третьем этаже. Его пальцы, привыкшие к холодному металлу пистолета, мелко дрожали, когда он вставлял ключ в замочную скважину. Щелчок - и он внутри.

Он не зажигал люстру. Только несколько тусклых бра по периметру стен. И мир вокруг него взорвался рыжими всплесками.

Вся комната - от пола до высокого потолка - была увешана холстами. Сотни портретов. Тысячи штрихов. Здесь не было мебели, кроме мольберта в центре и низкого кресла. Валера начал рисовать через полгода после переезда в Питер. Он никогда не учился этому, но страх оказался сильнее отсутствия таланта. Он до смерти боялся, что время сотрёт из его памяти изгиб её губ, глубину глаз или то, как падает прядь волос на лоб. Он рисовал в лихорадке, по ночам, до кровавых мозолей на пальцах от угля и кистей.

Вот она на подоконнике в той старой сталинке. Ульяна обхватила колени руками, смотрит вдаль, и в её глазах - та самая тихая печаль августа. Этот портрет был самым большим. Он висел прямо напротив входа.

Валера подошёл к стене слева. Здесь свет был приглушённее. Здесь жили его запретные воспоминания. Портреты, которые он писал, задыхаясь от собственной ярости и желания. Эротика, пропитанная не похотью, а отчаянием.

На одном из холстов она была под ним - запрокинутая голова, обнажённая шея, на которой он когда-то оставлял метки, и лицо, искажённое от невыносимого, острого наслаждения. На другом - в позе наездницы, её рыжие волосы рассыпаны по плечам огненным водопадом, спина выгнута дугой. Он помнил каждое движение её тела, каждую родинку, каждый тихий стон. Рисуя её в эти моменты, он пытался вернуть себе ту жизнь, те ощущения, когда он был не Гранитом, а мужчиной, которого любили.

- Я забываю запах, Уля, - прошептал он, опускаясь на пол перед центральным портретом. - Всё остальное помню, а запах... он уходит.

Он ударил кулаком по паркету. Снова и снова. До боли. До хруста.

Его взгляд метался по стенам. Вот она пьёт кофе, смешно сморщив нос - он запечатлел этот момент с такой точностью, что казалось, можно услышать стук чашки о блюдце. Вот она смеётся, откинув голову назад - тот самый смех, который когда-то лечил его душу, а теперь медленно убивал.

Эта комната была его личным храмом и его персональной камерой пыток. Он запер себя здесь вместе с её призраком. Криминальный авторитет, держащий в страхе Петербург, здесь, за этой дверью, превращался в скулящего зверя.

Он подошёл к мольберту. На нём стоял неоконченный холст. Набросок углем: Ульяна в той самой «Волге», за секунду до падения. Её глаза, полные решимости и бесконечной любви. Он занёс кисть с тёмной краской, но рука замерла.

- Живи ради меня, - снова прозвучал в его голове её голос.

- Как?! - взревел он, швыряя кисть в стену. Чёрная краска брызнула на портрет, где она улыбалась солнцу. - Как мне жить, если я вижу тебя везде, но не могу коснуться?!

Он вцепился ногтями в собственные короткие кудри, оттягивая их до боли. Безумие накрывало его новой волной. Валера упал на колени, утыкаясь лбом в холодный пол. Он был готов отдать все свои «Мерседесы», все порты, всю свою власть за одну минуту в той казанской качалке. Просто чтобы увидеть, как она входит, стряхивая капли дождя с рыжих волос.

В девяносто втором году жизнь стоила копейки, но его жизнь стоила меньше пыли. Потому что она закончилась там, на дне. И эти картины были единственным доказательством того, что Ульяна Красивая вообще когда-то существовала, а не была плодом его больного воображения.

Он просидел так до самого рассвета, среди сотен застывших взглядов своей единственной любви, окружённый её телом, её улыбками и своим бесконечным, чёрным горем, которому не было конца.

Рассвет за окном особняка был похож на запёкшуюся кровь - тусклая полоска багрянца на горизонте, которая не приносила тепла. Валера всё так же сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Его взгляд был прикован к портрету, где Ульяна была запечатлена в момент того самого дикого, животного наслаждения. Каждая линия её тела, каждый изгиб был выстрадан им на холсте, выжжен в памяти.

В эту ночь мысли в его голове были тяжелыми и вязкими, как смола. Он думал о том, что за эти три года он ни разу - ни единого раза - не прикоснулся к другой женщине. В криминальных кругах Питера о «Граните» ходили разные слухи: кто-то считал его святым, кто-то - извращенцем, кто-то думал, что он полностью выгорел. К нему подсылали самых красивых, самых искушённых девиц, надеясь получить влияние через постель. Но каждый раз, когда он видел перед собой чужое женское лицо, когда чувствовал чужой парфюм, к горлу подкатывала тошнотворная, удушающая мерзость.

Сама мысль о том, что он может войти в кого-то другого, что чьи-то чужие руки будут касаться его шрамов, казалась ему высшим предательством. Предать Ульяну - значило окончательно стереть её с лица земли. Если он забудет тепло её кожи, если заменит его дешёвым суррогатом, то от неё не останется ничего, кроме этих холстов. И этот факт вызывал у него физическое отвращение к самому себе.

- Только ты, - прохрипел он, глядя на её портрет в позе наездницы. - Больше никого. Никогда.

Он вспомнил их разговоры. Те редкие, тихие минуты в казанской сталинке, когда за окном не выла сирена и не хлопали двери «девяток». Они мечтали. Глупо, по-детски, не веря сами себе. Ульяна как-то сказала, что хочет двоих - мальчика и девочку. Валера тогда смеялся, обещал, что построит им дом, где не будет «сборов» и «асфальта».

- Дети... - Валера закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он слышит детский смех в пустых коридорах особняка.

Но это была галлюцинация. Тишина в доме была абсолютной, мёртвой. У него не было детей. У него не было семьи. У него была только банда «Гранит» и сотни нарисованных лиц женщины, которой нет. Пустота внутри него была такой огромной, что её невозможно было заполнить ни деньгами, ни властью, ни коньяком.

Его рука непроизвольно потянулась к поясу джинсов, нащупывая холодную рукоять «Стечкина». Он достал пистолет, чувствуя его привычную тяжесть. Оружие в его руках всегда было инструментом решения проблем. А самая главная его проблема сидела прямо сейчас в этой комнате, глядя на него сотнями глаз со стен.

Валера взвёл курок. Щелчок прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Он приставил дуло к виску. Холод металла немного отрезвил его пылающую голову.

- Ну давай, - прошептал он сам себе. - Один палец. Одна секунда. И ты увидишь её. Если там что-то есть... ты хотя бы перестанешь это чувствовать.

Палец на спусковом крючке напрягся. Он закрыл глаза, представляя, как свинец разрывает темноту его сознания. Это случалось не в первый раз. За эти три года он раз пять или шесть оказывался в этой точке - на грани между «жить ради неё» и «умереть к ней». Каждый раз он останавливался.

Он вспомнил ту проклятую записку. «Живи ради меня».

Это было не просто письмо. Это был приказ. Его маленькая рыжая королева отдала ему последний приказ, и он, как верный пёс, не мог его нарушить. Если он убьёт себя сейчас, он подведёт её. Он обесценит её жертву. Она прыгнула в ту реку, чтобы он дышал. И если он добровольно перестанет это делать - значит, она умерла зря.

- Сука... - Валера зарычал от бессилия и с силой швырнул пистолет в дальний угол комнаты. Оружие ударилось о паркет, не выстрелив.

Он обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону, как в лихорадке. Страдание было его единственным топливом. Он выживал на этой боли, он питал ею свою ярость.

- Почему ты не забрала меня с собой? - его голос сорвался на хриплый плач. - Почему я должен гнить здесь, в этом Питере, среди этих картин?

Он снова посмотрел на портреты. Вот она пьёт кофе, глядя на него с такой нежностью, что сердце заходилось в судороге. Он помнил, как падал свет в тот момент. Помнил вкус её поцелуя с привкусом горького кофе.

Валера встал, ноги затекли и слушались плохо. Он подошёл к одному из эротических портретов, осторожно провёл кончиками пальцев по нарисованному бедру. Краска была сухой и холодной.

- Я найду того, кто это сделал, - его голос вдруг стал пугающе спокойным. - Я найду Куприянова. Я выжгу Москву, если понадобится. И только когда я принесу его голову на твою воображаемую могилу... только тогда я позволю себе нажать на спуск.

Он вышел из комнаты, заперев дверь на два оборота. Щелчок замка отделил его «храм» от внешнего мира. Спускаясь по лестнице, он снова становился Гранитом. Человеком без сердца, без жалости, без будущего.

Внизу в холле его уже ждал Вахит. Он сидел в кресле, уставившись в пустой камин. Перед ним стояла нетронутая чашка остывшего чая. Вахит не спрашивал, как прошла ночь. Он по взгляду Валеры видел всё - и красные глаза, и дрожь в руках, и ту новую, ледяную решимость, которая проступила на его лице.

- Едем в порт, - бросил Валера, проходя мимо. - Мне нужно движение. Мне нужно, чтобы кто-то сегодня сдох вместо меня.

Вахит молча поднялся. Он знал, что сегодня «Гранит» будет особенно жестоким. Сегодня Питер снова умоется кровью, потому что его лидер в очередной раз не смог нажать на курок и теперь будет мстить всему миру за своё право на жизнь.

Машина тронулась с места, унося их прочь от особняка в Репино, где в запертой комнате на третьем этаже сотни рыжеволосых красавиц продолжали улыбаться пустоте, храня в себе тайну того нежного лета, которое превратилось в вечную, непроглядную зиму.