На пределе тормозов

Лондон встретил декабрь сыростью, ранними сумерками и бесконечным серым небом.

Из окна квартиры Льюиса город выглядел почти размытым — капли дождя стекали по стеклу тонкими дорожками, машины медленно двигались по мокрым улицам, а редкие прохожие прятались под чёрными зонтами, будто весь мир пытался пережить эту зиму как можно тише.

Эвелин сидела на широком подоконнике в гостиной, подтянув колени к груди и машинально листая ленту телефона. Она уже даже не замечала, что делает это по привычке. Палец двигался автоматически. Фотографии. Реклама. Интервью. Рождественские украшения. Гонщики. Опять гонщики.

Она резко заблокировала экран и закрыла глаза. Потому что почти на каждой второй фотографии так или иначе был кто-то из мира, частью которого она больше не хотела себя чувствовать. Но не могла перестать.

Прошёл почти месяц после расставания. И если сначала боль была похожа на взрыв — громкий, острый, разрушительный — то теперь она превратилась в постоянный фон. Тихий. Тяжёлый. Будто внутри неё поселилась пустота, к которой организм никак не мог привыкнуть.

Льюис наблюдал за этим каждый день. И это сводило его с ума сильнее, чем он ожидал. Потому что Эвелин никогда раньше не ломалась настолько заметно. Даже после тяжёлых турниров. Даже после травм. Даже когда мир буквально разрывал её под вниманием прессы. Она всегда умела собирать себя обратно. А сейчас будто перестала понимать, как это делается.

В дверь позвонили ровно в два часа дня. Эвелин даже не пошевелилась. Льюис, проходя мимо гостиной, бросил на неё короткий взгляд.

— Если это курьер, я скажу, что ты умерла.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Он открыл дверь. И буквально через секунду в квартире раздался слишком знакомый голос:

— Почему у вас тут атмосфера как в британской драме про депрессию?

Эвелин резко подняла голову. И впервые за несколько дней по-настоящему удивилась.

В прихожей стоял Леклер с огромным пакетом из какой-то французской кондитерской в руках.

А за его спиной —Джордж Рассел, который уже снимал пальто с видом человека, готового вмешиваться в чужую жизнь без приглашения.

— Что вы здесь делаете? — ошеломлённо спросила Эвелин.

Шарль невозмутимо прошёл в квартиру.

— Спасаем тебя от эмоционального саморазрушения.

Джордж кивнул.

— Льюис сказал, что ты последние недели существуешь как грустная героиня фильма.

— Предатель, — пробормотала она брату.

Льюис пожал плечами.

— Я использовал все свои методы. Пришлось вызывать подкрепление.

Шарль поставил пакет на кухонный островок.

— Я привёз круассаны.

Эвелин посмотрела на него с искренним недоверием.

— Ты прилетел в Лондон с круассанами?

— Да. Я француз. Это буквально часть моей личности.

И против воли она всё-таки тихо рассмеялась. Совсем немного. Но Льюис сразу это заметил. Конечно заметил.

— Вот. Уже прогресс.

— Не начинайте.

— Слишком поздно, — сообщил Джордж. — Мы здесь официально.

Несколько часов квартира впервые за долгое время снова наполнилась жизнью. Шарль включил музыку. Джордж спорил с Льюисом о чём-то совершенно бессмысленном. Кто-то начал готовить пасту. Кто-то уронил тарелку. Кто-то смеялся слишком громко.

И Эвелин вдруг поймала себя на странном ощущении: она впервые за месяц перестала думать каждую секунду. Не потому что забыла. Нет. Это было невозможно. Но рядом с этими людьми боль хотя бы переставала душить.

Позже вечером они сидели в гостиной с вином и едой навынос, слушая старые истории из паддока. Джордж рассказывал какой-то нелепый случай с молодёжных серий. Льюис смеялся так громко, что Роско недовольно ушёл в другую комнату.

А Шарль время от времени внимательно смотрел на Эвелин. Слишком внимательно.

Он видел: улыбка всё ещё не доходит до глаз.

Когда остальные ушли спорить о фильме, который будут смотреть, Шарль тихо сел рядом с ней на диван.

— Как ты на самом деле?

Эвелин несколько секунд молчала. Потому что устала отвечать "нормально".

— Плохо.
Честно. Очень тихо.
Шарль кивнул так спокойно, будто именно этого ответа и ждал.

— Я скучаю по нему так сильно, что это уже физически больно, — призналась она, глядя куда-то в пол.

И вот тогда у Шарля внутри неприятно сжалось сердце. Потому что он слишком хорошо понимал это состояние.

— Но возвращаться страшно?

Она резко подняла взгляд.

— Я не знаю, сможем ли мы не разрушить друг друга снова.

Голос дрогнул.

— И от этого ещё хуже.

Шарль долго молчал. Потом тихо сказал:

— Знаешь, в чём ваша проблема?

— В чём?

— Вы оба любите слишком глубоко для людей, которые привыкли всё контролировать.

Эвелин невесело усмехнулась.

— Это звучит ужасно.

— Так и есть.

В этот момент Джордж крикнул из кухни:

— Если вы там опять обсуждаете чувства, то предупреждаю: я не готов к групповому сеансу терапии.

Эвелин всё же рассмеялась. И Шарль наконец немного расслабился.

Позже ночью Льюис выложил фотографию. Обычную. Ничего особенного. Они вчетвером сидят в гостиной. Эвелин улыбается. Шарль держит бокал вина. Джордж показывает что-то в камеру.
Подпись:
"Семья иногда собирается странным образом."

Фотография набрала тысячи лайков за первые минуты. И спустя двадцать минут её увидел Оскар.

Он сидел один в гостиной родительского дома в Австралии. Телевизор работал без звука. За окном шумел тёплый летний вечер. Телефон был в руках почти постоянно последние недели. Будто он надеялся, что однажды увидит там что-то, способное вернуть ему воздух.

И увидел.

Сначала — Льюис. Потом — Эвелин. Улыбающуюся. Рядом с Шарлем и Джорджем.

Внутри сразу стало хуже. Гораздо хуже.

Не потому что она была с Шарлем. Нет.
После всего Оскар уже понимал: Шарль никогда не пытался разрушить их отношения. Проблема была в другом.

Она выглядела живой без него. И это убивало.

Оскар увеличил фотографию. Смотрел слишком долго. На её улыбку. На расслабленные плечи. На то, как она сидит рядом с друзьями, будто снова учится дышать.

А потом внутри внезапно появилась страшная мысль: "А что, если ей действительно лучше без меня?"

Он резко отложил телефон. Провёл рукой по лицу. Закрыл глаза. Но легче не стало.
Через полчаса он всё равно снова открыл фотографию.

Потом зашёл в профиль Льюиса. Потом Шарля. Потом опять Эвелин. Как будто искал хоть какой-то знак. Что она всё ещё скучает.

И в какой-то момент всё-таки не выдержал.

Он открыл чат с Шарлем. Долго смотрел на пустое поле для сообщения. Потом написал:

"Как она?"

Ответ пришёл не сразу. Минут через десять.
Но Оскару показалось — через вечность.

"Плохо."

Одно слово. И сердце болезненно сжалось.
Оскар долго смотрел на экран.
Потом всё же написал:

"Она выглядит нормально на фото."

На этот раз Шарль ответил быстрее.

"Люди умеют улыбаться и страдать одновременно."

Эти слова ударили слишком точно. Потому что именно этим Оскар занимался весь последний месяц.

Он медленно опустился на диван. Телефон всё ещё был в руках.

"Она злится на меня?" — написал он спустя несколько секунд.
Шарль прочитал сообщение почти сразу. Но отвечал долго. Очень долго.
Наконец пришло:

"Нет."
"Она всё ещё тебя любит. В этом и проблема."

Оскар резко закрыл глаза. Будто эти слова сделали только больнее. Потому что если любовь всё ещё есть — значит, всё можно было спасти. Значит, он действительно всё разрушил сам.

"Я не хотел делать ей больно," — написал он.

Шарль сидел в это время на кухне квартиры Льюиса, глядя на экран телефона с тяжёлым чувством внутри. Потому что теперь он видел обе стороны. И обе были одинаково несчастны.
Он посмотрел в сторону гостиной. Эвелин сидела рядом с братом, слушая что-то, что рассказывал Джордж. Улыбалась. Но слишком устало.

Шарль снова перевёл взгляд на телефон. И наконец ответил Оскару:

"Тогда перестань делать вид, будто тебе всё равно."

Оскар прочитал сообщение несколько раз. А потом впервые за весь месяц почувствовал не только боль. Но и надежду, которая пугала почти так же сильно.