На пределе тормозов

День рождения Эвелин всегда любила тихо. Без огромных вечеринок. Без десятков людей. Без показной роскоши. Наверное, потому что вся её жизнь и так слишком часто проходила под чужими взглядами.
Ей нравились простые вещи: завтрак с близкими, смех, долгие разговоры ночью,
ощущение дома рядом с теми, кого она любит.

В этом году всё должно было быть иначе. Потому что впервые за долгое время рядом не было человека, с которым она бессознательно представляла все свои будущие дни рождения.

Она проснулась рано утром от запаха кофе и тихой музыки где-то в квартире Льюиса.
Несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Телефон уже вибрировал от сообщений. Поздравления. От друзей. От команд. От людей из паддока. От брендов. От незнакомцев. И только одно сообщение она боялась увидеть больше всего.

От Оскара.
Она всё же взяла телефон. Сердце неприятно сжалось почти сразу. Потому что его сообщение действительно было первым.
Отправлено в 00:03.

"С днём рождения.
Надеюсь, сегодня ты хотя бы немного улыбнёшься."

И всё. Без давления. Без просьб. Без попытки снова начать разговор. От этого почему-то стало только больнее.

Эвелин долго смотрела на экран. Потом медленно заблокировала телефон и положила обратно. Не отвечать становилось всё труднее.

— Если ты сейчас опять лежишь и грустишь, я официально начинаю злиться.

Голос Льюиса донёсся из кухни. Эвелин невольно улыбнулась. Совсем чуть-чуть.

Она вышла в гостиную в длинном светлом свитере и с растрёпанными волосами. Льюис стоял возле кухонного островка с кружкой кофе и выглядел подозрительно довольным жизнью. А это уже означало проблемы.

— Почему у тебя лицо человека, который что-то задумал?

— Потому что я что-то задумал.

— Это пугает.

— Спасибо.

На диване уже сидели Шарль и Джордж.
Шарль лениво пил кофе. Джордж листал что-то в телефоне.

— Почему вы снова здесь? — подозрительно спросила Эвелин.

— Потому что мы хорошие друзья, — невозмутимо ответил Джордж.

Шарль кивнул.

— И потому что Льюис запретил тебе грустить в день рождения.

Эвелин закатила глаза.

— Вы ведёте себя так, будто мне снова пять лет.

— В твоём эмоциональном состоянии примерно так и есть, — сообщил Льюис.

Она показала ему средний палец.

И впервые за долгое время атмосфера в квартире действительно стала лёгкой. Они завтракали почти два часа. Шарль рассказывал какую-то абсурдную историю из Монако. Джордж спорил с Льюисом о музыке. Эвелин смеялась. По настоящему. Пусть и ненадолго.

А потом Льюис вдруг сказал:

— Собирайся.

Она насторожилась.

— Зачем?

— Увидишь.

Через сорок минут они уже стояли возле подземной парковки элитного автосалона в центре Лондона. Эвелин остановилась прямо посреди входа.

— Нет.

Льюис невинно поднял брови.

— Что "нет"?

— Даже не начинай.

— Поздно.
Она сразу поняла: что-то очень дорогое. И очень опасное для её нервной системы.

Когда менеджер автосалона провёл их дальше, Эвелин уже смотрела на брата с откровенным подозрением.

— Льюис.

— Да?

— Если там какая-нибудь сумасшедшая машина, я уезжаю домой.

Шарль тихо рассмеялся.

— Ты правда думаешь, что Льюис Хэмилтон способен подарить что-то спокойное?

И вот тогда чёрное покрывало наконец сняли.
Эвелин замерла. Полностью. Перед ней стоял тёмно-серый Porsche 911 Turbo S.

Идеальный. Абсолютно новый. С матовым покрытием и салоном цвета тёмного шоколада.

— Льюис...

Она даже договорить не смогла. Брат выглядел слишком довольным её реакцией.

— С днём рождения.

Эвелин медленно повернулась к нему.

— Ты ненормальный.

— Да.

— Это слишком дорого.

— Для тебя мне ничего не жалко, мелочь. - произнес он обнимая ее крепко.

Она смотрела на машину и чувствовала, как внутри впервые за очень долгое время появляется что-то светлое. Не счастье полностью. Но что-то близкое.

— Я не могу это принять.

— Можешь.

— Льюис—

Он мягко перебил:

— Эв.

Голос стал серьёзнее.

— Последние месяцы были для тебя ужасными. Я просто хочу, чтобы у тебя снова появилось хоть что-то, что будет делать тебя счастливой.

И вот тогда она всё-таки обняла его крепко-крепко. Так, будто пыталась молча сказать спасибо за всё. За заботу. За терпение. За то, что не дал ей окончательно развалиться.

Шарль, наблюдая за этим, тихо пробормотал Джорджу:

— Сейчас я расплачусь.

— Ты француз, это ожидаемо.

— Очень грубо.

Эвелин всё же рассмеялась сквозь слёзы. Но на этом сюрпризы не закончились. Вечером, когда они вернулись в квартиру, Шарль вдруг бросил ей конверт.

— Это уже от нас.

Эвелин подозрительно посмотрела сначала на него, потом на Джорджа.

— Почему у вас обоих лица людей, совершающих преступление?

— Потому что это дорогое преступление, — ответил Джордж.

Она открыла конверт. И замерла. Билеты. Мальдивы. Частная вилла у океана. На две недели. Вылет — сегодня вечером.

— Вы с ума сошли?!

Шарль довольно улыбнулся.

— Возможно.

Эвелин смотрела на билеты совершенно ошеломлённо.

— Мы решили, что тебе нужен отдых, — сказал Джордж уже спокойнее.

— Настоящий отдых.

Шарль кивнул.

— Без паддока. Без камер. Без Формулы-1. И без мыслей, которые медленно тебя убивают.

Она опустила взгляд на билеты. И впервые за долгое время почувствовала: может быть, уехать действительно хорошая идея. Хотя бы ненадолго.

В это же время на другом конце города Оскар Пиастри ехал через дождливый Лондон с букетом белых пионов на соседнем сиденье. Сердце билось слишком быстро.

Это было глупо. Он понимал. Не запланировано . Импульсивно. Но после разговора с Шарлем внутри наконец появилась надежда. Маленькая. Хрупкая. Но настоящая.

Он просто хотел увидеть её. Поговорить нормально. Без сообщений. Без экранов. Без этой бесконечной тишины между ними.

Оскар почти не спал прошлой ночью. Долго сидел в аэропорту Австралии, снова перечитывая их старые переписки. Потом несколько часов летел через полмира только ради одной мысли:
"А вдруг ещё не поздно?"

Когда он поднялся к квартире Льюиса, руки неожиданно стали холодными. Нервничал он редко. Но сейчас внутри всё буквально сжималось.

Он нажал на звонок. Тишина. Подождал. Позвонил снова. Ничего.
Оскар нахмурился. Достал телефон.

Написал Эвелин:

"Я возле квартиры."

Сообщение не прочитано.

Странное чувство тревоги медленно начало подниматься внутри. Он простоял возле двери ещё минут десять. Потом наконец Льюис ответил на сообщение. Коротко.
"Мы улетели."

Оскар замер.

"Куда?"

Ответ пришёл почти сразу.

"Отдыхать."

И всё.

Оскар медленно опустил телефон. Внутри вдруг стало пусто. Снова.
Он вышел из подъезда под холодный дождь и несколько секунд просто стоял посреди улицы, не чувствуя ничего кроме странного опоздания. Будто жизнь Эвелин опять двинулась дальше без него.

Тогда он машинально открыл Instagram. И почти сразу увидел новую историю Джорджа.
Частный самолёт. Приглушённый свет салона. Льюис сидит возле окна. А Эвелин спит у него на плече, завернувшись в тёплый свитер. Спокойная. Уставшая. Красивая до боли.

Подпись:

"Похищаем именинницу."

Оскар смотрел на экран слишком долго. Потом медленно сел в машину. И впервые за последние недели почувствовал не просто боль. А абсолютное ощущение: он действительно всё потерял.

Домой он вернулся только поздно ночью. Лондон за окном отеля уже почти спал. Чемодан так и остался неразобранным у двери. Букет пионов лежал на столе. Ненужный.

Оскар долго сидел в темноте с телефоном в руках. Несколько раз открывал чат с Эвелин. Закрывал. Снова открывал.

«А потом всё-таки написал.
Я не знаю, имею ли право писать тебе это сейчас. Но я всё равно напишу. Я приехал сегодня к тебе. Хотел поговорить нормально. Без ссор. Без гордости. Наверное, опять слишком поздно. Я просто очень скучаю по тебе, Эв. И мне до сих пор кажется, что ни один день не проходит нормально без тебя.»

Сообщение осталось непрочитанным почти час. Потом два. Оскар уже собирался отложить телефон, когда экран вдруг загорелся.

"Эвелин печатает..."

Сердце резко ударило где-то под рёбрами.
Ответ пришёл через минуту.

«Мне тоже тебя не хватает. Очень сильно.
Но именно поэтому нам лучше не начинать всё сначала. Потому что я боюсь, что мы снова сделаем друг другу больно.»

Оскар перечитал сообщение один раз. Потом второй. Потом просто закрыл глаза рукой, сидя в полной темноте гостиничного номера. Потому что иногда надежда ломает человека сильнее, чем окончательная потеря.