13. Проверка
Сильверстоун всегда был хаотичным. Домашняя гонка превращала паддок в отдельный мир: журналистов становилось вдвое больше, фанаты стояли у каждого выхода, команды работали на пределе, а воздух буквально дрожал от напряжения.
Но для Эвелин главным источником стресса сейчас была вовсе не гонка. А двое мужчин, которые каким-то образом одновременно стали слишком важными в её жизни. И которые теперь должны были нормально познакомиться.
— Ты нервничаешь, — заметил Льюис, пока они шли через паддок.
Эвелин сразу нахмурилась.
— Нет.
— Ты сжимаешь телефон так, будто собираешься кого-то ударить.
Она тяжело выдохнула.
— Ты специально наслаждаешься этим?
Льюис усмехнулся.
— Немного.
А потом уже мягче:
— Эв, расслабься. Я не собираюсь устраивать ему допрос с лампой в лицо.
Она скептически посмотрела на брата.
— Луис. Ты буквально чемпион мира по психологическому давлению .
— Это неправда.
Она молча подняла бровь.
— Ладно, может быть.
На самом деле Льюис уже всё понял. Гораздо раньше, чем хотел признавать. Он видел, как меняется сестра. Как чаще улыбается. Как отвлекается на сообщения. Как впервые за долгое время говорит о ком-то с этим странным сочетанием осторожности и тепла. И это одновременно радовало и пугало его. Потому что Эвелин редко подпускала людей близко. А если подпускала — то по-настоящему.
Оскар ждал возле моторхоума McLaren. И выглядел подозрительно собранным для человека, который последние двадцать минут мысленно репетировал разговор.
Ландо стоял рядом, наблюдая за этим почти с научным интересом.
— Ты сейчас выглядишь так, будто идёшь знакомиться с королевской семьёй.
— Замолчи.
— Нет, серьёзно. Ты нервничаешь.
Оскар коротко выдохнул. Да. И это раздражало. Он привык к давлению. Привык к тысячам камер. К скорости. К риску. Но разговор с братом Эвелин почему-то пугал сильнее, чем старт под дождём.
Ландо заметил приближающихся Эвелин и Льюиса первым.
— Оу. Ладно, теперь даже я начинаю нервничать.
Эвелин сразу поймала взгляд Оскара. И сердце снова предательски ускорилось. После их разговора вчера между ними будто исчезла часть стены. Не полностью. Но достаточно, чтобы всё снова стало живым. Тёплым. Настоящим.
Льюис спокойно остановился напротив Оскара.
Несколько секунд мужчины просто смотрели друг на друга. И Эвелин уже мысленно готовилась к катастрофе.
Но первым заговорил именно Льюис.
— Значит, это ты устроил драму из фотографии с моей собственной сестрой.
Эвелин закрыла глаза. Ландо резко отвернулся, явно пытаясь не засмеяться. Оскар коротко прикрыл лицо рукой.
— Отличное начало.
Льюис всё-таки усмехнулся. И напряжение внезапно стало чуть легче.
— Я уже понял, что был идиотом, — спокойно сказал Оскар.
— Хорошо. Самоосознание — полезная штука.
Эвелин толкнула брата локтем.
— Луис.
— Что? Я веду себя очень дружелюбно.
— Для тебя — да, — пробормотала она.
Ландо наконец вмешался:
— Я, если что, всё ещё считаю эту ситуацию одной из лучших вещей сезона.
Оскар бросил на него убийственный взгляд.
— Спасибо за поддержку.
— Всегда пожалуйста.
Несколько минут разговор оставался удивительно нормальным. О гонке. О погоде. О хаосе Сильверстоуна. Но Эвелин слишком хорошо знала Льюиса. Он наблюдал. Оценивал. Пытался понять, кем Оскар является рядом с ней.
И, честно говоря, Оскар это чувствовал. Но вместо раздражения внутри почему-то было понимание. Потому что будь у него младшая сестра — он бы тоже переживал.
Позже, когда Ландо наконец утащили журналисты, а Эвелин отошла ответить на звонок тренера, Льюис и Оскар впервые остались вдвоём.
И вот теперь атмосфера действительно изменилась.
Льюис сунул руки в карманы куртки и посмотрел на трассу.
— Она очень привязывается к людям, которым доверяет, — сказал он спокойно.
Без угрозы. Но серьёзно.
Оскар молчал. Потому что понимал: это не просто разговор. Это предупреждение.
— И при этом делает вид, что всё контролирует, — продолжил Льюис. — Даже когда ей больно.
На секунду Оскар невольно вспомнил её лицо после той переписки. Холодное "спокойной ночи". И чувство, будто он действительно её ранил.
— Я не хотел делать ей больно, — тихо сказал он.
Льюис посмотрел на него внимательно.
— Верю. Но ты уже стал человеком, который может это сделать.
Эти слова ударили неожиданно сильно. Потому что были правдой.
Несколько секунд стояла тишина. Потом Льюис вдруг усмехнулся.
— И да, если тебе станет легче — она тоже выглядела ужасно эти два дня.
Оскар резко поднял взгляд.
— Правда?
— О, друг.
Льюис покачал головой.
— Вы вообще видели себя со стороны?
И впервые за разговор Оскар не сдержал улыбку. Очень короткую. Но настоящую.
Льюис заметил это. И, кажется, именно в этот момент окончательно что-то решил для себя. Потому что люди могут играть что угодно. Но не такие реакции. Не такие взгляды, когда речь заходит о конкретном человеке.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я не против.
Эвелин, как раз вернувшаяся к ним, резко остановилась.
— Что?
Льюис невинно пожал плечами.
— Я сказал, что не против.
Она смотрела на него так, будто не верила услышанному.
— Ты серьёзно?
— Да.
А потом он перевёл взгляд на Оскара.
— Но если ты снова заставишь её плакать, я сделаю твою жизнь очень сложной.
Ландо, вернувшийся ровно в этот момент, тихо пробормотал:
— Вот теперь это звучит как знакомство с семьёй.
Эвелин закрыла лицо руками, смеясь сквозь смущение. А Оскар смотрел на неё и вдруг понимал: впервые за долгое время всё начинает становиться на свои места. Не идеально. Не просто, но правильно.
И когда Эвелин подняла на него взгляд, в котором снова появилось то самое мягкое тепло, он окончательно осознал одну вещь.
Он больше не хочет от неё уходить.