Часть 116. Осознание.
***
Азраэль держал меня в объятии во время полёта, продолжая обнимать меня крепко. Его руки переплетали мою талию, а я держалась вокруг его шеи, разглядывая весь город под нами за его плечами и задерживая взгляд на некоторых экранных билбордах с рекламой или объявлениями.
Пентаграмм Сити был огромным мегаполисом, сильно походившим на любой крупный земной город в роде Нью-Йорка, Шанхая, Токио, Лондона, Лас Вегаса и других центров современности и яркости. Отсюда были видны все районы и почти каждый небоскрёб с окнами, из которых лился либо офисный, либо отельный свет.
Хоть и свет ночного города всё равно был ярче звёзд, редкие стразы можно было различить на небе рядом с Раем. Холод старательно окутывал моё тело, но мне грела его грудь, а шею — его горячее дыхание.
В животе и груди что-то разливалось тёплым чувством. Настолько знакомым, что придавало ощущение дежавю и неприятное послевкусие воспоминаний. От предположений происхождения этих бабочек в животе те провернули сальто и заставили сердце сжаться.
Я до последнего не хотела себе признаваться и даже думать об этом, однако эти навязчивые мысли всё равно не давали наслаждаться моментом спокойствия и мимолётного и редкого счастья.
В отель мы вернулись тоже молча, так и не проронив и слова во время полёта. Азраэль опустил нас на балкон, а сам присел на корточки на ограждении и только потом спрыгнул, встав передо мной почти вплотную.
— Что ж... До завтра?
Я продолжала смотреть в его глаза, оставляя его вопрос висеть в воздухе над нами, а затем поддалась на полшага вперёд и стиснула его грудь в неожиданном объятии, пальцами впиваясь в его плащ и сгребая чёрную ткань в своих ладонях.
Его руки легли на меня почти сразу, а как только я ощутила их вес на своей спине, те прижали меня ещё ближе, а его пальцы распластались по моим лопаткам, будто старались обхватить как можно больше меня.
Не прошло и пяти секунд, как что-то в моих мыслях заставило меня оттолкнуться и отбиться от этого странного и опасно-приятного чувства. И я просто отстранилась, мгновенно выражая желание прочесть в его глазах хоть что-то, что могло походить на благодарность, прощание, дружеское... что-нибудь. Однако поверх его блестящих глаз я получила и искреннюю улыбку.
Его ладонь опустилась вниз вдоль моей руки и приподняла мою кисть за пальцы, неспешно поднося те к своим устам и наклоняясь для поцелуя. Его губы на тыльной стороне моей ладони ощущались невообразимо мягко, разливая жар по всему телу до кончиков ушей и заставляя тело замереть, а сердце — пропустить удар.
— Увидимся на Кипре, Дездемона.
— До встречи, Отелло. — Выдавив, подыграла я почти шёпотом, так и не сумев сдвинуться с места, пока Азраэль не пропал в ярком как звёзды кольце.
***
Он падал.
Хоть он и райское создание и служит Небесам беспрекословно каждый день, он падал. Он чувствовал, что скоро всё этим закончится, что его похождения вниз приведут его к его падению. Неважно: физическому или духовному. Но, к его неописуемому удивлению, он не чувствовал отвращения или страха.
Ад это нормально, но не для такого создания как он. Он должен был ненавидеть Ад, относиться к нему снисходительно, как его братья, но не сейчас. Он не понимал искренне: почему здесь ему рады больше, чем там? Как так вышло, что в Аду он получает ту любовь и признание, которыми его должны были кормить наверху? Со страшным осознанием всплывало и неверие.
Неужели его место здесь?
Не может быть.
Он был рождён наверху. У него есть долг. Он предан своему делу, хоть и тёмному. Оказаться внизу — всё равно что предать Небеса, а он не имеет на это права, будучи рождённым самим Богом. Но почему тогда он с нетерпением сбегает сюда? Его не тянет к греху, его тянет к месту. Или к ...
Что он мог найти в ней? Её отправили сюда, значит, она не принадлежит Раю. Она никогда не встанет с ним на один уровень. И это... волновало его. Она волновала его. Но с каждым днём ему казалось всё больше, что в ней нет греха. Теперь ему мерещиться, что она права. Что, если правильная сторона — не его сторона? Что, если правда есть и в Преисподней? Значит ли это, что Небеса ошибались? Или это она так влияет на него, и он постепенно предаёт свою сущность?
— "Иль это безобидная любовь
Как зарождается она в беседе
Души с душой?"
Он цитировал Шекспира в густоте райской ночи, думая о своей Дездемоне, о том, что он медленно убивает себя, а не её по иронии судьбы и вопреки литературе.
Он падал...
***
Она поднималась. Та, которой суждено было оставаться на дне, на котором она родилась, поднималась. Это было несвойственно её природе, поэтому она её изменила, нарушая все правила и ломая все рамки, созданные Высшими.
Ее душа имела совершенно иное происхождение, она была единственной в своем роде. Ее душа — часть души ее матери, а личности ей придавала ангельская магия. Такой ребенок не мог выжить, но в каждой жизни есть чудо...
... Или проклятье...
Семь с половиной тысяч лет она существовала, подчиняясь великому злу, подчиняя других себе, и даже не старалась противиться своей природе, а потом она встретила смерть. Она никогда не жила, а все равно умерла.
Она изменила ее. Смерть показала ней Жизнь, а та подарила ей Любовь, достойная трагедии.
Нет Любови без трагедии, и эта не исключение.
Пока она поднималась, пока ее подталкивали вера и надежда Смерти, он падал. Она видела его падение, но не понимала, что поднимается сама.
Не то чтобы она этого хотела, она считала это своим долгом. Она принесла на Землю много боли, а теперь хотела исцелить хоть какую-то часть этой системы перед тем, как уничтожит ее до самого пепла. И даже не по своей воле.
Она не видела его падение, а он видел, что она поднимается, и оба толкали друг друга.
— «Я ему бесстрашием полюбилась, он же мне — сочувствием своим». — Цитировала она шекспировские строчки из трагедии Уильяма, глубоко задумываясь о том чувстве, что кружилось вокруг них каждый раз, когда их взгляды пересекались, а удары сердца сплетались в единый ритм.
Единственный вопрос звучал так:
«Возможна ли Любовь между Смертью и... Бессмертием?», если миру грозит конец, а они оба меняются местами, пытаясь встретиться на одном уровне в середине. Договориться не получалось, ведь нужно было выбирать одну сторону. Поэтому он падал ради нее, а она поднималась...
***
На губах ещё теплились строки Шекспира вместе с осознанием этого чувства. За спиной точно выросли крылья. Я ещё минуту безотрывно вглядывалась в точку, в которой исчез ангел, а потом, слабо шагая, описала два поворота и ввалилась в спальню. Я выключила свет и раскинулась на кровати. Голова непроизвольно повернулась к столику, — и кровь забежала по венам быстрее, как только в потёмках я различила, что книга лежит иначе.
Переписка за неделю удлинилась ещё на несколько сообщений:
"Опомнитесь, дружок"
"Когда она будет сыта им по
горло, она опомнится" — обвел он слова Яго, исправив лишь последнее местоимение на мужской род.
"Ради дьявола вспомните бога."
"О нет! Избави бог! Наоборот!"
"Типун вам на язык!"
И последнее азраэлевское:
"Необыкновенная женщина!"
Я рассмеялась, как только прочла послание, а затем обвела следующие строчки, тоже произнесённые Яго о своей жене Эмилии:
"При всех она, естественно, тиха
И к черту посылает только в мыслях."
Однажды Азраэль уже использовал эти строчки против меня несколько недель назад на суде, но тогда мы ещё не были знакомы, а уже презирали, обвиняя друг друга в своих бедах и испорченных жизнях.
Но сейчас... Всё так сильно изменилось, и теперь мне кажется, что Азраэль за такой короткий период стал мне ближе всех. Даже ближе Аластора. И теперь мысли потекли о нём, и в частности мрачные и вопросительные.
За последнюю неделю он толком не появлялся на глазах, пропускал завтраки, обеды и ужины почти каждый день, а на вопросы отвечал односложно или увиливал вовсе. Три дня назад я пыталась провести с ним диалог, хотела выяснить, каковы теперь отношения между нами, но он отмахнулся, сказав, что всё в порядке. Голос его звучал искренне, но для меня до сих пор оставалось загадкой: как после всего, что случилось, после всех наших ссор он был таким вежливым и терпеливым, пусть даже и отстранённым и секретным.
Думать об этом дальше не хотелось, поэтому я отогнала мысли об Аласторе и вновь увлеклась воспоминаниями об Азраэле и сегодняшнем полёте.
Я не вспоминала ни яркие улочки, ни холод, пробиравший до костей, ни падение с крыши и даже не танец, а только ощущение, которое доставляли все эти вещи: трепет под рёбрами, когда мы кружились на крыше отеля, тепло его ладоней в те минуты, сдавливающие руки, которыми он ответил на моё объятие и его обжигающее дыхание на моей шее...
Засыпала я с улыбкой на лице, а во снах слышала оглушительные крики...