The end is here|Byler

Холли.

«Холли», — сказал Уилл, и его перепуганный голос сорвался в хрип рации. Эти рыдания были такими надрывными, душераздирающими, что Майку хотелось содрать с себя кожу и свернуться в крошечный клубок; ему хотелось сделать что-то, хоть что-нибудь, но он был бессилен. Они с Лукасом уже неслись во весь опор, слетая с башни с часами к своим велосипедам, используя суматоху, устроенную военными, как прикрытие, чтобы добраться до Уилла быстрее, а потом он произнес это...

—Холли. Оно идет за ней.

Они резко сменили курс. Майк больше вообще ничего не слышал — в ушах всё еще стоял звон от криков Уилла. Он постоянно моргал, и перед глазами, словно призрак, всплывал посмертный образ Холли на темных дорогах Хоукинса. Ее яркая одежда, хвостики, новая фигурка на веревочке вместо ожерелья. Боже, она ведь была совсем рядом. Еще пару часов назад с ней всё было в порядке. Майк касался ее плеча. Она улыбалась, смеялась. А теперь она могла быть...

Нет. Не может. Они не позволят этому случиться.
Только не снова.

— Ваше местоположение? — прокричал Майк, надеясь, что рация на руле поймает звук. — Прием.
— Пикетт, — ответила Нэнси, ее голос был натянут, как струна. — Буду через пять минут.
— Ты намного впереди нас, — признал Майк, пролетая мимо очередного дорожного знака. Даже на предельной скорости им крутить педали еще как минимум десять минут. — Выходи на связь, как только будешь на месте.
— Хорошо.
— И... — Майк прикусил щеку так сильно, что почувствовал вкус крови. — Береги себя.

Пауза, наполненная стрекотом леса вокруг них. И снова обещание Нэнси: «Обещаю».

Майк сморгнул слезы. Сейчас в них нет проку. Они еще ничего не знают. Не знают, что происходит внутри дома, дома ли родители, спала ли Холли, бодрствовала или ее там вообще не было. Они не знают, сколько демогоргонов за ней послали. Один? Целая армия? И почему именно за ними? Что они сделали? Они ведь даже не часть всего этого, никто из них. Майка пронзила жуткая мысль: вдруг дело в нем самом? Вдруг Векна целится лично в Майка? Что он сделал такого, чем привлек к себе внимание?

Затем он вспомнил, как Нэнси всадила около тридцати патронов прямо в сердце Векны, и всё стало чуть логичнее.

Пока они ехали, ни он, ни Лукас не проронили ни слова. Сейчас не время для разговоров. Да и что тут скажешь? Они находились в этом ужасном, до боли знакомом состоянии анабиоза — в той самой паузе прямо перед тем, как откроется ящик Шрёдингера. Жива или мертва? Или что-то посередине? Узнать невозможно, пока не увидишь сам.

Они сворачивают за один угол. Потом за другой. Везде темнота, везде ряды тихих, спящих домов. Все эти люди там, внутри, ни о чем не подозревают. И в то же время — как Майк и говорил Холли — им тоже страшно. Страшно, потому что они не могут покинуть город. Страшно, потому что тяжелые танки каждый день громыхают по их улицам. Страшно, потому что они видели то, что не могут объяснить. На всех это влияет по-разному, но суть одна. Мама стала больше пить. Папа ударился в гольф. Холли выдумывала сказки.

И теперь она сама стала частью одной из них.

Майку следовало сказать ей правду. Ему нужно было забрать ее с собой. Нельзя было спускать с нее глаз ни на секунду. Как он мог быть таким тупицей? Таким слепым?

Но с другой стороны — откуда он мог знать, что Векна выберет целью Холли? В этом не было ни чертова смысла.

Нэнси слишком долго молчит.

— Нэнс, что происходит? — кричит Майк, налегая на педали. — Что там? Ответь мне!

Тишина.

— Черт, — бросает он, и до него доносится тяжелый выдох Лукаса. Они вылетают на Мэйпл-стрит. Они уже совсем близко. Так близко, но всё равно могут опоздать. Что, если Оно добралось и до Нэнси? Майк пытается напомнить себе, что она умеет за себя постоять. Что Оди там, с ней. Но от этого становится только тревожнее.

Как только дом оказывается в поле зрения, он бросает велосипед и несется к распахнутой настежь входной двери, Лукас бежит следом. Ворвавшись в кухню, Майк замирает. И просто смотрит.

«Чья это кровь?»— думает он, не в силах отвести взгляд, словно пытается определить ДНК по одному виду пятен. На полу виден смазанный след — кого-то тащили под аркой прямо на кафель. Слишком широкий след для тела Холли. Но тогда...

— Мама, — выдыхает он, падая на колени рядом с Нэнси. Его сестра рыдает, она выглядит такой маленькой и беззащитной, какой он ее никогда не видел. Она изо всех сил прижимает куртку к шее их матери. Потому что это ее кровь, и она хлещет из нее как сумасшедшая. Слишком быстро, думает Майк. Слишком много. Глаза мамы закатываются, из перерезанного горла доносятся булькающие, стонущие звуки. Майк издает сдавленный звук отчаяния и оборачивается к Лукасу, который застыл в дверном проеме в состоянии шока.
— Звони в 911! — кричит он. — Скажи им гнать сюда во весь опор!

Рука мамы дергается вверх и вцепляется в его запястье.
— Всё хорошо, мам, — запинается он, дыша часто и тяжело. — Всё... всё будет в порядке.

Слова ощущаются как ложь. Он не понимает, как человек может потерять столько крови и всё еще дышать. Это кажется невозможным. Он пытается напомнить себе, что видел и худшее, видел, как люди выживали вопреки всему — как Макс... О господи, только не думай о Макс сейчас, он не вынесет...

— Холли, — шепчет он, оглядывая кухню словно в первый раз. Повсюду на плитке битое стекло. Винная бутылка, разломанная пополам; ее осколки торчат вверх, и с них капает какая-то черная жижа. Разлитое вино не отличить от той багровой лужи на полу. — Нэнси, где Холли?

Он как в тумане слышит, как Лукас называет их адрес в трубку. Пытается описать то, что видит, насколько хватает сил: нападение в доме, какое-то животное. Она потеряла много крови.

Нэнси будто лишилась дара речи. Она не отвечает ему, только лихорадочно, дергано качает головой, вытаращив глаза на маму.

Мама всё еще хрипит, ее дыхание едва различимо:
— Я... я пыталась...

— Ш-ш-ш, — Нэнси наконец нарушает молчание. Она убирает окровавленные волосы с лица матери, слезы оставляют чистые дорожки на ее щеках. — Береги силы, мам. Я здесь. — Впервые она поднимает взгляд на Майка, и в ее глазах — полнейшее опустошение. — Майк здесь.

— Да, — говорит Майк, крепче сжимая руку матери. Другой рукой он продолжает давить на рану. — Да, я тут.

А Холли — нет. И Оди тоже.

— Она пошла за ней, — хрипло шепчет Нэнси. Она кивает на стену у холодильника, где тонкая серая трещина змеится от самого плинтуса до потолка. — В портал.

— Оно...

— Оно забрало ее, — подтверждает Нэнси.

Весь воздух разом покидает легкие Майка. Он не может смотреть на Нэнси и не может смотреть на умирающую мать, поэтому отводит взгляд в сторону, на вторую открытую арку кухни. В столовой лежит мертвое тело.

Он уставился на добротные туфли отца, нелепо замершие на полу. Носки в разные стороны, ноги обмякли.
— Лукас, — хрипит он. — Лукас, ты можешь... он...

Лукас прослеживает за его взглядом.
— О черт, — бросает он и бросается туда. Опускается на колени в столовой, прижимая два пальца к шее отца. Ждет. Замер.

Спустя целую вечность Лукас оборачивается к Майку, раздавленный увиденным. Он качает головой.
— Мне так жаль, — говорит он.

Под ладонью Майка мама борется за каждый вдох. Грудная клетка слабеет, вдохи становятся всё короче. Майк вот-вот потеряет обоих родителей за одну ночь.

— Мам, пожалуйста, — умоляет он, не осознавая своих слов. Он даже не уверен, в сознании ли она — глаза закрылись, движения прекратились. — Пожалуйста, держись... побудь со мной, побудь с нами...

— Майк, — зовет Нэнси, но она плачет. Нэнси почти никогда не плачет. — Майк.

Ему кажется, что она хочет сказать что-то еще, но она молчит. Только повторяет его имя снова и снова, пока не приезжает скорая. Пока они не уносят их мать и не застегивают молнию на мешке с телом отца. Вопросы: «Вы что-нибудь видели? Вы были здесь в момент нападения?»

— Нет, — говорит Майк. — Нет, меня не было.

Они забиваются в машину Нэнси. За рулем Лукас. Разговаривать не получается. Нэнси не в силах. Майк тоже. На его джинсах кровь. На коленях. Его пальцы то сжимаются, то разжимаются, словно он пытается за что-то удержаться. У Майка больше нет отца. Странная мысль. Возможно, скоро не будет и матери. Или младшей сестры. Той самой, что любила D&D, выдумывала дурацкие истории и кидалась в него горелым попкорном, когда он ее дразнил. Которая была так похожа на него во всём, что действительно важно. Которую он обещал защищать.

— Она была жива, — тихо говорит Нэнси, прижимаясь бедром к нему на заднем сиденье. Словно читает его мысли. — Когда оно ее забрало. Я видела.

— Хорошо, — отвечает Майк. Он слышит собственный голос так, будто говорит кто-то другой, откуда-то издалека. Пустой, вялый, безэмоциональный. Онемевший. — Хорошо.

Сирены разрывают ночную тишину, машина скорой помощи несется прямо перед ними, сворачивая к госпиталю Хоукинса.

Майк опускает взгляд на кровь на джинсах. Господи, папа его убьет за это.

— Это наша вина, — говорит Нэнси спустя несколько часов. Она отмыла кровь с рук, но Майк всё равно видит пятна. Его собственные руки такие же — в бледных розовых разводах до самых локтей. — Всё это. Наша вина.

Это первое осмысленное, что она произнесла за всю ночь. С тех самых пор.

Майк сглатывает. Должен ли он её успокоить? Кажется, она винит и его тоже, а не только себя. Кажется, она в ярости. И всё же он пытается подобрать слова:
— Мы приехали так быстро, как смогли.

Это ложь, конечно. Если бы они не шлялись чёрт знает где. Если бы знали, что нужно остаться дома с Холли. Если бы, если бы, если бы.

«Сегодня всё закончится», — твердил Майк, как чертов идиот. «Мы убьем его сегодня».
Какая нелепость.

Нэнси лишь качает головой, медленно поднимая взгляд на него.
— Я не про сегодняшнюю ночь, — говорит она. Медленно. Отчетливо. Со злостью. — Мы могли начать действовать вчера. На прошлой неделе. Прошлой осенью. Мы могли попытаться вывезти их из Хоукинса или... или хотя бы рассказать им правду! — Она вскакивает, делает пару шагов в сторону, а затем резко оборачивается к Майку. — Мы могли что-то сделать! Хоть что-нибудь!

— Мы не могли знать! — кричит Майк, срывая голос. Слишком громко для больницы. Он понижает тон и пробует снова: — Мы не могли знать, что всё обернется именно так.

Она сверлит его взглядом, плотно сжав челюсти. В гневе она точь-в-точь как мама.
— Ты правда в это веришь?

Нет.
Не верит. Но он обязан. Обязан, иначе сойдет с ума, и тогда от него не будет никакого толка.

— Зачем ему понадобилась Холли? — спрашивает он, озвучивая мысль, которая мучила его всю ночь. — Холли, которая вообще ко всему этому не имеет отношения. Как мы могли это предугадать?

— Я знала, — говорит Нэнси смертоносно тихим голосом. — Векна сказал мне, что это случится. Он показал мне. Не только четыре разлома. Холли, маму, папу. Мертвыми. — Она качает головой и издает страшный, тонкий смешок. — А мы просто... предпочли ему не верить! Думали, это просто пустые угрозы. Какими же мы были идиотами.

Теперь, думает Майк, это «мы» звучит так, будто она винит саму себя. Он не уверен, что она вообще его сейчас видит.
— Ты не понимаешь? — продолжает она с блестящими от слез глазами. — Он не остановится. Он не прекратит, пока не выжмет из нас всё страдание до последней капли. Пока не заберет всё и каждого, кто нам дорог.

Лукас, сидящий напротив них в кругу стульев, негромко откашливается, глядя в пол. Его пальцы сцеплены в замок и нервно потирают друг друга. Всё это время он молчал. Майк его понимает. Да и что тут скажешь?

Но Нэнси уже не остановить.
— Он не успокоится, пока не заберет...

— Я не уверен, что дело в наказании, — тихо говорит Лукас.

Нэнси осекается и поворачивается к нему, её лицо застыло от удивления. Майк думает о том, что мало кто решается перечить Нэнси, когда её так несет. Сам он в такие моменты обычно помалкивает. Но Лукас просто разводит руками, мол: послушайте.
— Векна не оставляет дел незаконченными, — ровно произносит он. — Он не сдерживается. Подумайте сами. Зачем оставлять Холли в живых? Зачем забирать её, вместо того чтобы убить? — Он делает паузу, постукивая пальцами по коленям, и поднимает взгляд на Майка. — Ты ведь знаешь, какое сегодня число?

Майк медленно выдыхает.
— Третье ноября.

— Верно, — говорит Лукас и выжидающе молчит.

— Он забрал Уилла шестого, — произносит Майк, осознавая это прямо в момент слов. Он сдирает чешуйку засохшей крови с джинсов. — Он забрал его, но не убил.

— Именно, — подтверждает Лукас тихо и уверенно. — Потому что он был ему нужен.

Нэнси судорожно выдыхает, переводя взгляд с одного на другого.
— Для чего?

Лукас беспомощно пожимает плечами.
— Я не знаю. Никто из нас не знает. Я об этом и говорю, ясно? — Он смотрит на Нэнси, и в его глазах читается что-то доброе. Своего рода признание. — Никто из нас не знает. Ни сейчас, ни тогда.

Нэнси сглатывает. Делает вдох. Она возвращается к своему стулу, садится и упирается локтями в колени.
— Хорошо, — говорит она, кивая. — Ладно.

Она смотрит на Майка, и в её взгляде читается новая, твердая решимость.
— Значит, давайте выясним,для чего.

__

Уилл не проронил ни слова за последний час. Он просто прижимал к ледяному лбу этот дурацкий потеплевший компресс и безучастно наблюдал, как мама с Робин возятся со светом, пытаясь всё починить. Они получили короткую сводку от Лукаса по рации: Холли пропала. Эл ищет её. Карен в больнице. Тед Уилер мертв.

Всё повторяется снова.

Майк был прав, думает Уилл, когда говорил, что эта ночь будет другой. Просто он ошибся в деталях.

Мама с Робин вполголоса переговариваются у двери, затем Робин убегает в подвал, оставляя маму один на один с Уиллом. Та медленно подходит к нему. Она осторожно отодвигает стул рядом и садится, выверяя каждое движение, будто приближается к дикому зверю.
Может, так оно и есть.

— Я знаю, об этом трудно говорить, — начинает мама тем самым ласковым, сюсюкающим тоном, который Уилл всегда ненавидел. Ему шестнадцать, черт возьми, он не младенец. Всё изменилось, теперь всё иначе. Мама, кажется, этого просто не понимает. — Но эти видения... они были как раньше?

Он прерывисто кивает.
— Да..только... всё гораздо сильнее, — пытается объяснить он. — Будто я был там. Прямо там. Это... как будто я сам был Демогоргоном. — Он сглатывает комок в горле. Ему нужно это объяснить, чтобы мама поняла. Чтобы знала, с чем они имеют дело. Чтобы осознала весь масштаб угрозы. Насколько опасен сам Уилл. — Я видел то же, что и он. Я думал так же, как он.

Губы мамы дрожат, глаза расширяются.
— О чем он думал?

Кровь, вспоминает Уилл. Разрываемая плоть. Вкус меди на языке. Крики мужчин. Крик Холли.
Этого маме знать не обязательно.

— Я не знаю, — говорит он вместо этого. — Трудно... трудно всё вспомнить. Это было как сон. — Он выдыхает, и его дыхание дрожит. — Ночной кошмар.

Мама качает головой и тянется к его рукам. Уилл с благодарностью позволяет ей взять их. Её тепло проникает под кожу, в самую кровь. Ему всё еще так холодно.

— Я не понимаю, — признается она. — Мы ведь разорвали связь.

— Должно быть, я как-то... подключился обратно, — говорит Уилл. Он не произносит того, о чем думает: что, возможно, связь никогда не была разорвана до конца. Что прижигание сделало лишь это — обожгло его, причинило боль, но не убило ту часть внутри него, которую забрал Генри.

— Я и раньше чувствовал его, — говорит он, и мама об этом знает. — То тут, то там, но сейчас... он ближе. Ближе, чем когда-либо.

— О, милый, — её губы дрожат, она нежно тянет его за руки, прижимая к себе для объятий. Уилл тает в них, уткнувшись лицом в мягкий изгиб её шеи. Может, ему всё еще нравится это внимание. Может, временами он всё еще маленький ребенок. Это лучше, чем быть монстром, думает он, пока слезы невольно катятся по щекам.

— Может, ты вроде приёмника, — говорит Робин.

Уилл резко отстраняется, садясь прямо, и вытирает глаза. — Что?

— Извини, что влезла, — виновато произносит она, поднимая охапку кабелей и сваливая их на стол. — Но... ну, понимаешь. Как радиоприёмник. Чем ближе Векна, тем сильнее ты его чувствуешь. Тем чаще приходят эти твои... — она машет рукой, морщась, — видения.

— В смысле... ну да, наверное, — отвечает Уилл. — Это логично.
Но его мозг уже зацепился за эту мысль, лихорадочно переходя на высокие обороты. Он ищет способ наконец-то хоть что-то сделать. Стать полезным.
— Так что, возможно, — говорит он, вставая и встряхивая руками, чтобы унять покалывание в ладонях. — Возможно, именно так мы это и провернем. Так мы найдем Холли.

Мама смотрит на него, нахмурившись. — Как?

— У меня было еще одно видение, раньше, — объясняет он. — В лесу за школой. Тогда я не понял, что это, но, может, это тоже был Векна. Если я вернусь туда... возможно, это приведет меня к источнику. И я смогу шпионить в ответ.

— Уилл, — в мамином голосе слышится предупреждение. Глаза Робин бегают от одного к другому, будто она следит за теннисным матчем.

— Я уже это делал.
— И он захватил контроль над тобой!
— Я знаю, но...
— Ты чуть не погиб!
— И Холли тоже погибнет, если мы ничего не сделаем!
— Мы делаем, — спорит мама.

Уилл делает резкий жест в сторону стола, в сторону кучи хлама Робин.
— Меняем предохранители?
— Нам нужно запустить «Пищалку», — раздраженно говорит мама. — Чтобы найти Хоппера.
— Хоппера, ну конечно, — язвит Уилл, теперь уже с горечью. — Так значит, всё дело в твоем парне.
— Уилл! — огрызается мама в ответ, и... ладно, возможно, это он заслужил. — Он — наша единственная связь с Изнанкой. С Оди.

Уилл глубоко вздыхает, слезы обжигают глаза.
— Я знаю. Знаю, но... они не должны справляться в одиночку. Холли там, мам, совсем одна. И я знаю, каково это. Я знаю, как... — Он давится следующими словами, качая головой от их тяжести. — Я знаю, как это ужасно. Я просто не оставлю её там.

— Мы её вернем, — заверяет его мама. — Но мы не станем рисковать твоей жизнью.

Снова глубокий вдох. Он чувствует, что слезы вот-вот сорвутся. Никогда еще он так не препирался с мамой. И всё же ему хочется сказать гораздо больше. Злые вещи, гадкие вещи, которые совсем на него не похожи. Где-то в глубине души он понимает, что дело не в ней. В нем просто всё кипит. Чаша переполнена. Ему надоело — надоело, что вокруг него ходят на цыпочках, отстраняют от важных планов, оставляют на скамейке запасных, пока все остальные играют в героев. И он не врал: он не оставит Холли одну. Оди и Хоппер — отличная команда, но с подкреплением им будет лучше.

Но Уилл больше ничего не говорит, и тишина становится давящей. Мама вздыхает и выразительно смотрит на Робин. У Робин расширяются глаза. Она хватает предохранители со стола и вскакивает.
— Точно. Э-э... извините. Я пойду...

Она уходит, отвернувшись к стене и, кажется, пытаясь стать невидимой одной лишь силой воли. Уилл тоже вздыхает. Садится обратно на стул. Не смотрит на маму.

Он чувствует это. Перемены внутри себя.
Интересно, чувствует ли она их тоже?
Интересно, не поэтому ли ей так страшно?

—

Что известно на данный момент: какой бы план ни вынашивал Векна, для него ему нужны дети. Почему дети? До этого они еще не додумались. Майк вырвал лист из тетради и начертил диаграмму: сходства между Уиллом и Холли. Пока пунктов немного: любят D&D. Богатое воображение. Младшие дети в семье.

Они с Нэнси смотрят на листок в полном молчании. Лукас ушел минут десять назад — хотел успеть навестить Макс, пока часы посещения не закончились. Майку, наверное, тоже стоило пойти с ним, но он остался здесь и занимался вот этим.

— Бред какой-то, — произносит он вслух, откладывая карандаш. — Да ведь?

— Нет, — неубедительно отвечает Нэнси. — Нам просто... не хватает данных.

Майк откидывается на спинку стула, прислушиваясь к больничному гулу вокруг. Тиканье часов, шум кофемашины, голос регистраторши в трубке. Господи, как же он ненавидит больницы.

— Ты была права, — говорит он спустя пару долгих мгновений. — Мы могли бы сделать больше.

Нэнси издает короткий неопределенный звук — знак того, что она услышала.

— Я мог сделать больше, — поправляет себя Майк приглушенным голосом. — И я больше не хочу жить с этим чувством вины.

Нэнси медленно кивает.
— Я тоже, — шепчет она так же тихо.

Они сидят вдвоем.

— Я поверить не могу... — начинает Майк, но слова скрежещут в горле, выходя едва слышным шепотом. — Что папа...

— Знаю, — отзывается Нэнси в тон ему. — Знаю. — Она смотрит в потолок, и её глаза блестят. — Помнишь, как он пытался приготовить тот мясной рулет на День благодарения?

Майк смеется, и смех выходит каким-то влажным, надтреснутым.
— Это было так плохо, — вспоминает он.

— Кошмарно, — соглашается Нэнси.

— А помнишь, как он сцепился с бабушкой?

Нэнси смеется еще сильнее, и теперь она уже плачет вовсю, лицо мокрое от слез.
— Она это заслужила.

Майк неопределенно мычит, качнув ладонью в воздухе.
— Ну, не знаю, заслужила ли...

— Заслужила! — спорит Нэнси. — Тебя просто не было рядом за минуту до этого, ты не слышал, что она наговорила про маму. Это было... — Она замолкает, замирая. Смотрит на свои колени. — Это было ужасно.

Дыхание, которое обычно дается Майку само собой, становится тяжелым. Будто он проглотил камень.
— Они ненавидели друг друга, — говорит он, и его голос лишается всяких красок и эмоций. — Ведь так?

Нэнси качает головой.
— Не всегда, — говорит она. — Иногда они всё же любили друг друга.

Майк сосредотачивается на выдохе. Потом на вдохе. Снова на выдохе. У него есть и другие воспоминания об отце — те, которыми он не станет делиться с Нэнси. Сугубо личные: разочарование на лице отца после того, как он видел табель Майка; его брезгливая усмешка, когда Майк заходил в дом в футболке «Адского пламени». То, как он сказал однажды: «Видишь, Майкл? Видишь, что бывает?» А Майк тогда спросил: «Что бывает?» Но он так и не ответил. Дрожь в его руках, когда он поправлял Майку галстук перед похоронами Уилла. То, как он улыбнулся ему — всего однажды, когда они поздно ночью смотрели «Нечто» в гостиной, а все остальные уже легли спать. Глупые шутки, которые он пытался отпускать и над которыми никто никогда не смеялся.

То, как блестели его туфли, когда он лежал там, на полу в столовой. То, что они больше никогда не заблестят.

На автопилоте Майк поднимает руку и вытирает щеку. Нэнси шмыгает носом, спрятав лицо в ладонях. Его дурацкая диаграмма сиротливо и бесполезно лежит на столе. Прямо сейчас Майк вовсе не чувствует себя кем-то важным. Он просто еще один человек в этой больничной приемной, пытающийся привыкнуть к тому, что его жизнь бесповоротно изменилась. Он просто делает то, что положено, потому что больше ничего и не остается.

В дверях коридора появляется врач, и почти все в зале ожидания одновременно поднимают взгляд. Он откашливается.
— Родные Карен Уилер? — спрашивает он.

Майк и Нэнси вскакивают со своих мест.

Он кивает им и едва заметно улыбается:
— Она пришла в себя.

Примечания:
Знаю,что Тед не умер в оригинале,но нужно немного грустинки