Глава 22
В пятницу в четыре часа дня Соник влетел в квартиру Шедоу быстрее, чем обычно. Рюкзак — на пол, кроссовки — в разные стороны, кепка — на вешалку, куртка — следом. Он был дома. В настоящем доме, где пахло кофе и старыми книгами, где на холодильнике висел его рисунок, где его ждали.
Шедоу стоял на кухне, помешивая что-то в кастрюле. В чёрной домашней футболке, без пиджака, без галстука — расслабленный, почти уютный. Услышав грохот, обернулся.
— Ты мог бы закрыть дверь, а не сносить её с петель.
— Я закрыл. — Соник подошёл и заглянул в кастрюлю. — Суп?
— Борщ. Твой любимый.
— Ты меня балуешь.
— Ты меня бесишь. Разница есть.
Соник усмехнулся. Хотел обнять, но Шедоу ловко увернулся, подхватив с плиты чайник.
— Сначала вымой руки. Потом переоденься. Потом поужинаем. В таком порядке.
— Ты такой зануда, — сказал Соник, но послушался.
В ванной пахло мятным гелем Шедоу и свежим полотенцем. Соник долго мыл руки — не потому, что они были грязные, а потому что любил эту ванную. Две зубные щётки в одном стакане — синяя и чёрная. Его шампунь с ягодным ароматом и гель Шедоу — строгий, мужской. Они не говорили об этом вслух, но каждая мелочь кричала: мы вместе.
Он переоделся в домашнее — чёрные штаны и тёплую толстовку с капюшоном (его любимую, синюю, с вышитым ежом). Шедоу говорил, что эта толстовка слишком велика ему, но Соник её обожал. В ней можно было свернуться клубком на диване и чувствовать себя в безопасности.
Вернувшись на кухню, он сел за стол. Борщ дымился в тарелке. Рядом — ломоть чёрного хлеба, сметана, зелень.
— Красиво, — сказал Соник.
— Ешь, — ответил Шедоу, садясь напротив.
Они ели молча. Хорошее молчание — то, которое не нужно заполнять словами. Иногда Шедоу смотрел на Соника поверх тарелки, и в его алых глазах было что-то тёплое, почти нежное. Соник делал вид, что не замечает, но внутри всё трепетало.
После ужина Соник вызвался мыть посуду. Шедоу разрешил — но стоял рядом, вытирал тарелки и смотрел краем глаза, чтобы синий вихрь случайно не разбил что-нибудь ценное.
— Я не разобью, — сказал Соник, заметив взгляд.
— Я не боюсь за посуду. Я боюсь, что ты порежешься.
— Не порежусь. Я умею готовить, значит, умею мыть.
— Уметь готовить и уметь мыть посуду — разные навыки.
— Опять ты со своими педагогическими загонами.
Шедоу не ответил. Просто взял из рук Соника мокрую тарелку и вытер её полотенцем. Медленно. Аккуратно. Так, будто это был ритуал.
Фен, волосы и притворное ворчание
— Иди в душ, — сказал Шедоу, когда кухня стала чистой. — На улице холодно, а ты опять в одной толстовке.
— На мне ещё штаны были.
— Спорить будешь?
— Нет. — Соник улыбнулся и ушёл в ванную.
Душ был горячим, быстрым и очень приятным. Он стоял под струями воды и думал о том, как хорошо — просто быть здесь. Не надо бежать, не надо врать, не надо оправдываться. Мама в командировке до понедельника. Впереди три выходных. Три дня тишины, борща и Шедоу.
Он вышел из душа, замотанный в полотенце, с мокрыми синими волосами, которые прилипли к щекам и ушам. Шедоу уже ждал в прихожей — с феном в руке.
— Садись, — сказал он, указывая на стул.
— Я не маленький, могу сам. — Соник нахмурился, но в глазах плясали смешинки.
— Садись, Синь.
Тон был спокойным, но не терпящим возражений.
Соник сел.
Шедоу включил фен. Горячий воздух, близкие руки, запах шампуня и чего-то родного — терпкого, чёрного, такого знакомого. Шедоу сушил его волосы осторожно, перебирая пряди пальцами, чтобы не запутать. Движения были уверенными, почти профессиональными — так делают те, кто привык заботиться. Но не о себе. О ком-то другом.
— Ты мог бы просто сказать «я хочу тебя, но стесняюсь», — сказал Соник, прикрыв глаза.
— Заткнись, — ответил Шедоу, но без злости.
В его голосе была усталая нежность. Та, которую он позволял себе только здесь, за закрытыми дверями, только для двоих.
Пальцы Шедоу скользнули по мокрым прядям, распутывая узлы, разглаживая волосок за волоском. Соник чувствовал тепло — от фена, от рук, от чего-то глубоко внутри, что сжималось и разжималось в такт дыханию.
— У тебя уши замёрзли, — сказал Шедоу, проводя пальцем по краю длинного синего уха.
— Уши не могут мёрзнуть. На них нет нервов.
— Врёшь.
— А ты откуда знаешь?
— Потому что у меня они мёрзнут.
Соник открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх — мокрый, счастливый, почти домашний. Шедоу наклонил голову, продолжая сушить волосы, и их взгляды встретились.
— Ты красивый, когда не споришь, — сказал Шедоу.
— Я всегда красивый.
— Споришь — менее.
— Тогда я буду молчать. Редко, но метко.
Шедоу усмехнулся. Выключил фен. Поставил на стол. И вдруг — резко, порывисто — притянул Соника к себе, уткнулся носом в его макушку, в ещё влажные волосы, пахнущие ягодами.
— Три дня, — сказал он тихо. — Только ты и я.
— Только ты и я, — повторил Соник, обнимая его в ответ.
Они сидели так — учитель истории и его тайный ученик, две половинки одной запутанной истории — и слушали, как за окном шумит город. Кто-то спешил домой, кто-то начинал вечеринку, кто-то плакал от одиночества.
А они были вместе.
И это было главное.
Ночь. Печенье. Тишина.
Потом они пили чай с печеньем, которое Соник испёк вчера — специально к выходным, с шоколадной крошкой и корицей. Сидели на диване, прижавшись друг к другу, смотрели какой-то старый фильм, который не смотрели, потому что глаза были заняты другим. Шедоу положил голову на плечо Сонику — редкая поза, обычно наоборот. Соник гладил его по чёрным волосам, перебирал пряди, иногда целовал в макушку.
— Устал? — спросил он.
— Неделя была длинная, — ответил Шедоу.
— У меня тоже.
— У тебя всегда длинная неделя.
— Потому что я жду выходных.
Шедоу поднял голову, посмотрел на него серьёзно.
— А я каждый день жду вечера. Когда ты заходишь в дверь.
Соник сглотнул. В горле снова защипало — но не от боли, от нежности.
— Ты же знаешь, что я тебя люблю?
— Знаю. И ты знаешь, что я тебя — тоже.
— Тогда молчи. Просто сиди.
Шедоу кивнул. И снова положил голову на плечо.
Фильм шёл своим чередом. Часы тикали. За окном зажигались фонари, один за другим — как на рисунке изо, который всё ещё висел на холодильнике.
Соник закрыл глаза. Три дня. Только они. Никто не узнает, никто не придёт, никто не спросит.
Это был их маленький мир. Их тайна. Их любовь.
Которая, может быть, когда-нибудь перестанет быть тайной.
Но не сегодня.
Сегодня она была просто — их.