Глава 23
Суббота началась с того, что солнце пробилось сквозь неплотно задёрнутые шторы и легло золотой полосой прямо на лицо Шедоу. Он спал на спине, чёрные волосы разметались по подушке, ресницы дрожали — снилось что-то тревожное. Соник лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел. Он любил вот так — рассматривать Шедоу беззащитным, без брони учительской строгости, без вечной маски «всё под контролем».
— Ты дышишь на меня, — сказал Шедоу, не открывая глаз. — Твоё дыхание щекотное.
— Ты притворялся, что спишь?
— Я проверял, долго ли ты будешь пялиться.
— И как, долго?
— Семь минут. Тридцать две секунды.
Соник усмехнулся. Наклонился и поцеловал его в уголок губ — легонько, почти невесомо.
— Доброе утро.
— Доброе утро, Синь.
Шедоу наконец открыл глаза — алые, сонные, с лёгкой улыбкой, которую он никому не показывал, кроме Соника. Потянулся, хрустнув позвоночником, и сел на кровати.
— Кофе?
— Кофе, — кивнул Соник. — И яичницу. Я сегодня готовлю.
— Ты вчера готовил.
— Сегодня тоже. Хочу.
Шедоу не спорил. У них была негласная традиция: в выходные тот, кто встал первым, готовил завтрак. Соник всегда вставал первым. Ему нравилось возиться на кухне, пока Шедоу досматривает сны, нравилось слышать его шаги из спальни, нравилось, когда он подходил сзади, обнимал и утыкался носом в макушку.
Сегодня было так же.
Соник стоял у плиты в его футболке — чёрной, слишком большой, сползающей с плеча. Включал колонку. Любимый плейлист — то, что грело душу, когда он рисовал ночами или бежал в парке. Сначала заиграли мягкие гитары «Аффинажа» — песня про город, который не спит, и людей, которые ищут друг друга. Соник тихо подпевал, переворачивая яичницу.
— «Когда у тебя нет слов, я к твоим услугам...», — тянул он, кидая в сковороду помидоры.
— Ты сегодня в меланхоличном настроении, — заметил Шедоу, входя на кухню. На нём была только домашняя рубашка, расстёгнутая, и старые джинсы. Он не любил пижаму.
— Это Аффинаж. Они такие.
— Включи что-нибудь бодрое.
— Ты у меня на кухне — не командуй.
Шедоу сел за стол, поджав губы, но Соник видел, что он улыбается. Следующая песня — Dabro. «Юность». Бодрый бит, знакомые аккорды. Соник сразу ожил, начал пританцовывать, чуть не уронив лопатку.
— Ты ребёнок, — сказал Шедоу.
— Я творческая личность. Это разные вещи.
Яичница вышла идеальной — золотистая, с жидким желтком, как любил Шедоу. Соник поставил тарелки на стол, налил кофе — чёрный для Шедоу, с молоком для себя, и включил Little Big. «Skibidi». Просто потому что мог. И потому что знал, как Шедоу ненавидит эту песню.
— Синь.
— Что?
— Выключи.
— Нет.
— Я уйду в другую комнату.
— А я пойду за тобой с колонкой.
Шедоу посмотрел на него долгим взглядом. Взял телефон. Выключил музыку сам.
— Ты невыносим.
— Ты меня любишь.
— Спорный вопрос.
Но он улыбался. Настоящей улыбкой — той, где уголки губ поднимаются медленно, а в глазах загорается что-то тёплое и опасное одновременно. Соник любил эту улыбку. Ради неё он готов был слушать нотации про «не выражайся перед семиклассником» и переписывать «Войну и мир» от руки.
После завтрака они убрали со стола. Соник вымыл посуду, Шедоу вытер. Как всегда. Как ритуал.
— Чем займёмся? — спросил Соник, вытирая руки полотенцем.
— У тебя домашка по истории.
— Ты серьёзно?
— Всегда серьёзен, когда речь о моём предмете.
— Это выходные!
— А ты хочешь получить двойку в четверти?
— Я хочу отдыхать.
— Отдыхай с пользой.
Соник закатил глаза, но сел за стол с учебником. Шедоу сел рядом. Не как учитель — плечом к плечу, почти касаясь. Иногда поправлял, иногда подсказывал, иногда просто смотрел, как Соник пишет — ровно, аккуратно, почти красиво.
— Ты хотел бы, чтобы я был нормальным учеником? — спросил Соник вдруг, не поднимая головы.
— В каком смысле?
— Ну, чтобы не прогуливал, не рисовал на уроках, делал домашку вовремя. Чтобы я был как все.
Шедоу помолчал. Потом сказал:
— Если бы ты был как все, ты бы не нарисовал тот рисунок. На изо. Где я с сердитым лицом.
— Тебе понравился?
— Я повесил его на холодильник.
— Это не ответ.
— Это весь ответ.
Соник поднял голову. Посмотрел на него. Взял за руку — просто так, потому что мог. Потому что никто не видел.
— Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без повода.
Шедоу сжал его пальцы.
— Я знаю.
Музыка сменилась на «Сплин». «Выхода нет». Грустная, но не для них. У них выход был — в этот вечер, в эту кухню, друг в друга.
А потом они лежали на диване, слушали дождь за окном — субботний, мелкий, уютный. Соник положил голову на грудь Шедоу и слушал, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно.
— Шедоу?
— Мм?
— Спасибо, что ты есть.
Шедоу провёл пальцами по его синим волосам. По ушам. По родимому пятну на запястье.
— Спасибо, что ты вернулся.
— Я всегда возвращаюсь.
— Я знаю. Поэтому и жду.
Дождь стучал по подоконнику. Где-то за стеной соседка включила телевизор. Город жил своей жизнью. А они жили своей. Маленькой, спрятанной, но настоящей.
Соник закрыл глаза. Включил в телефоне Dabro — тихо, чтобы Шедоу не услышал. «Ты моя жизнь, ты моя душа...»
Он улыбнулся.
Суббота удалась.
А впереди было воскресенье. Целый день. Только они. Только здесь.
— Шедоу?
— Мм?
— Давай испечём пирог. Яблочный.
— Ты опять всю кухню в муке вымажешь.
— А ты уберёшь.
— С чего это?
— С того, что ты меня любишь.
Шедоу вздохнул. Себе на ухо, так, чтобы Соник не услышал, прошептал:
— Люблю. Засранец синий.
Соник сделал вид, что не услышал. Но уши предательски порозовели.
И это был идеальный субботний вечер.