Глава 19
Это было написано с температурой 38.5, спасибо за то что читаете.
Прода;
Телефонный разговор. Самый трудный. Когда не видишь лица, не чувствуешь дыхания, только голос — чужой и родной одновременно. И когда каждый сказанный звук может ранить или спасти.
---
Четверг, вечер.
Соник провалялся в постели весь день. Иногда засыпал — тяжёлым, липким сном, в котором не было снов. Иногда просыпался, смотрел в потолок, пил воду из стакана на тумбочке и снова закрывал глаза. Телефон лежал рядом. Он несколько раз брал его, проверял сообщения — тишина. Шедоу на уроках. Шедоу проверяет тетради. Шедоу не может писать каждую минуту.
Но когда в 19:34 раздался звонок — экран засветился знакомым именем — Соник подскочил, хотя тело ломило, а голова гудела.
— Алло? — голос прозвучал хрипло, чужим.
— Синь. — Голос Шедоу был ровным, но в нём сквозило что-то — напряжение, тревога, может быть, даже страх. — Как ты?
— Живой. — Соник откашлялся. — Температура, наверное. Градусника нет, но рука горит.
— Я знаю. Я звонил твоей маме. Сказал, что ты пропустил контрольную и нужно узнать, когда придёшь переписывать. Она сказала, что ты болеешь. И что ушла на работу до вечера.
Соник сжал телефон.
— Ты звонил маме?
— Пришлось. Ты не отвечал три часа.
— Я спал.
— Я понял.
Пауза. Длинная. Соник слышал, как Шедоу дышит — ровно, глубоко, успокаивая себя.
— Синь, — снова начал Шедоу, — что случилось? Не только простуда. Я чувствую.
Соник закрыл глаза. В горле снова защипало.
— Я просто устал, — сказал он тихо. — Устал врать. Устал прятаться. Устал от того, что не могу прийти к тебе, когда хочется. Устал от того, что мама даже не спросила, почему я плачу ночью. Устал от того, что Тейлз догадывается. Устал от Эми, которая на меня смотрит. Устал от Скорджа с его «Синенький». Устал от Айво с его табуретками. Устал от того, что я — это тайна. Всегда. Постоянно. — Он замолчал. Перевёл дыхание. — Я не хочу быть тайной, Шедоу. Но я не могу перестать ею быть. Потому что если кто-то узнает — тебя посадят. А я без тебя не могу.
Последние слова сорвались почти шёпотом.
В трубке было тихо. Соник подумал, что связь оборвалась. Но потом услышал — Шедоу выдохнул. Дрожаще.
— Синь, — сказал он наконец. — Я знаю. Я каждый день об этом думаю. Каждое утро, когда просыпаюсь рядом с тобой, каждое утро, когда ухожу из квартиры первым, чтобы никто не видел. Каждый раз, когда ты называешь меня «дядей». Каждый раз, когда мы делаем вид, что ничего нет.
Его голос дрогнул — впервые за всё время.
— Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, будет ли когда-нибудь правильно. Но я знаю одно: я не уйду. Даже если ты попросишь. Даже если будет тяжело. Даже если ты скажешь «уходи». Я останусь. Потому что ты — лучшее, что было в моей жизни. И я готов ждать. Год. Пять. Десять. Пока ты не вырастешь. Пока мы не сможем быть вместе открыто. Я готов.
Соник слушал. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, смешиваясь с потом от температуры.
— А если не сможем? — спросил он. — Никогда?
— Тогда будем прятаться всю жизнь. Но будем вместе. Это важнее.
Соник зажмурился. В груди болело — то ли от болезни, то ли от любви. Наверное, и то, и другое.
— Ты дурак, — сказал он.
— Твой дурак, — ответил Шедоу.
— Я люблю тебя, — сказал Соник. Просто. Без прикрас. Без улыбки.
— Я тебя тоже. Бесконечно.
Они молчали. Долго. Слышали дыхание друг друга. Соник представил, как Шедоу сидит сейчас на их кухне, сжимает телефон в руке, смотрит на пустой стул напротив. Наверное, ужин остыл. Наверное, чай давно выпит.
— Завтра придёшь? — спросил Шедоу.
— Если температура упадёт.
— Я буду ждать.
— Ты всегда ждёшь.
— А ты всегда бежишь. Так и живём.
Соник улыбнулся — впервые за день. Слабо, уголками губ.
— Спокойной ночи, Шедоу.
— Спокойной ночи, Синь. Попей чаю с мёдом. И не рисуй ничего неприличного, пока меня нет.
— Не обещаю.
— Я знаю.
Трубка щёлкнула. Соник положил телефон на грудь, накрыл одеяло с головой и долго лежал в темноте, слушая, как бьётся сердце.
Оно болело. Но билось. Сильно. Ровно.
Для них двоих.