Глава 17
Он проснулся от того, что не мог дышать.
Нос заложило, горло саднило, голова раскалывалась, а тело казалось чужим — тяжёлым, ватным, неслушающимся. Соник открыл глаза. Потолок. Серая полоса света. Часы на тумбочке показывали 9:47.
Первый урок давно начался. Второй вот-вот закончится.
Он даже не выключил будильник — просто не слышал его сквозь тяжесть сна, который не приносил отдыха.
Соник приложил руку ко лбу. Горячо. Слишком горячо. Он попытался встать — комната поплыла перед глазами. Он рухнул обратно на подушку, и влажная наволочка приняла его снова.
Ночью он плакал. Долго. Беззвучно. Уткнувшись лицом в подушку, чтобы мать не услышала. Плакал от усталости. От пустоты. От того, что не может просто взять и прийти к Шедоу, когда хочется. От того, что любовь — это не только оладушки и смех на кухне. Но ещё и одиночество в комнате, где тебя не ждут.
Он не заметил, когда слёзы перешли в жар. Просто заснул мокрым, а проснулся больным.
Телефон пиликнул.
Соник потянулся к нему дрожащей рукой.
Сообщение от Шедоу: «Ты где?»
Ответил: «Болею. Температура. Не приду».
Через минуту: «Что случилось?»
«Ничего. Простудился».
«Я заеду после уроков».
Соник закрыл глаза. Сердце сжалось. Он хотел сказать «да». Хотел, чтобы Шедоу приехал, обнял, прижал к себе, укрыл одеялом и сказал, что всё будет хорошо. Но мать могла вернуться раньше. Или соседка могла увидеть. Или кто угодно.
«Не надо. Мама может прийти. Лучше не рисковать».
Ответ пришёл не сразу. Соник понял, что Шедоу пишет и стирает, пишет и стирает. Потом коротко: «Хорошо. Выздоравливай. Я позвоню вечером».
Соник выронил телефон. Закрыл глаза. В горле снова защипало, но слёз больше не было. Они кончились ночью.
Он лежал и слушал, как за окном шумят машины. Как кто-то смеётся в соседней квартире. Как живёт мир, который продолжает вращаться, даже когда твой собственный замер на месте.
---
Школа: записка, вздох и чья-то жестокая шутка
Эми сидела на третьем уроке — литературе. Ванилла рассказывала про Чехова, но Эми не слушала. Она смотрела на пустое место Соника за первой партой и гадала, почему его нет. Вчера он был весёлый. Сегодня — тишина. Может, заболел? Может, обиделся на кого-то? Может, она сказала что-то не то?
Она вздохнула и уткнулась в тетрадь.
На перемене кто-то подошёл к её парте. Эми подняла голову — никого. Только на столе лежал сложенный листок. Розовая бумага. Знакомый почерк — или очень похожий.
Она развернула.
«Привет, Эм. Я долго не решался написать, но больше не могу молчать. Ты мне тоже... нравишься. Всегда нравилась. Просто я дурак и не знал, как сказать. Может, встретимся после школы? У корта. Буду ждать. Твой Соник.»
Эми прочитала один раз. Перечитала второй. Третий.
Сердце заколотилось так, что заложило уши.
Он написал. Наконец-то. После стольких месяцев взглядов, улыбок, неловких фраз. Он написал.
Она сжала записку в кулаке, прижала к груди и улыбнулась — той самой улыбкой, которой не улыбалась никому.
— Наконец-то, — прошептала она.
Руж, сидевшая через два ряда, заметила её реакцию. Подошла.
— Эм, ты чего?
— Ничего, — быстро сказала Эми, пряча записку в карман. — Всё отлично. Просто... хороший день.
Руж прищурилась, но не стала спрашивать. Она умела ждать.
Эми не знала, что почерк был поддельным. Что Соник сегодня даже не в школе. Что кто-то — зелёный, с вечно прищуренными глазами — наблюдал за ней из-за угла, довольно ухмыляясь.
Мистер Скордж поправил галстук, отряхнул пиджак и пошёл в учительскую.
— Интересно, что будет, когда они оба узнают правду, — пробормотал он себе под нос.
В его руке был блокнот. С обложкой, на которой красовалось: «Лучшие розыгрыши для лучших учителей».
Он открыл его на странице 47 и поставил галочку.
План «Розочка и Синенький» начал действовать.