Глава 16
После шестого урока Соник не пошёл домой.
Не к Шедоу. Не к себе. А просто — вышел из школы и побрёл в парк. Медленно. Не бегом. Впервые за день — медленно.
Кепка всё ещё была надета козырьком назад. Футболка с принтом «гори всё синим пламенем» казалась сегодня какой-то глупой. Он смотрел на неё, когда проходил мимо витрин, и думал: «Гори всё синим пламенем. А если я уже сгорел?»
Телефон молчал. Шедоу не писал. Наверное, проверял тетради. Или разговаривал с завучем. Или просто ждал, когда Соник появится на пороге, как обычно — с опозданием, с улыбкой, с готовыми отмазками.
Но сегодня Соник не пришёл.
Он сел на скамейку в дальнем конце парка, где деревья росли так густо, что фонари почти не пробивались. Тень укрывала его полностью. Бледная кожа казалась ещё бледнее. Родимое пятно на запястье — ярче. Янтарные глаза с зелёными пятнами смотрели в никуда.
Он думал о том, что случилось три года назад. О том вечере у Ваниллы. О её словах: «Если тебе станет тяжело — ты приходишь ко мне. В любое время».
Но сегодня ему было тяжело не от тайны. Не от лжи. А от того, что он устал. Устал бегать. Устал прятать улыбки. Устал врать Эми, Тейлзу, Руж, маме. Устал делать вид, что «дядя» — это просто дядя. Устал объяснять, почему у него идеальный двойной Виндзор. Устал слышать «Синенький» от Скорджа. Устал от двойки по английскому. Устал от того, что его табуретка развалится под мухой.
Он устал даже от любви. Той самой, большой, которая грела ночами и заставляла просыпаться с улыбкой. Сегодня она давила. Как тяжёлое одеяло. Тёплое, родное, но слишком тяжёлое.
Он просидел в парке до темноты.
Когда фонари зажглись — жёлтые, редкие, как на его рисунке изо — он встал. Пошёл не к Шедоу. А к себе.
Мать вернулась.
---
Дом: пустота, холодный ужин и неслышные шаги
Ключ повернулся в замке в 21:14.
В прихожей горел свет. Пахло жареной картошкой и чем-то старым — домом, который давно не был домом. Мать сидела на кухне, смотрела в телефон, пила чай. Она была бледной, как и Соник, с такими же синими волосами, но без прядок. Уши такие же — длинные, подвижные.
— Привет, — сказала она, не поднимая головы.
— Привет, — ответил Соник, снимая кепку.
Он повесил её на крючок — рядом с чёрной курткой, которая висела здесь уже месяц. Мать не спрашивала, чья она. Наверное, думала, что его.
— Как школа? — спросила она.
— Нормально.
— Тейлз передавал привет?
— Ага.
— Домашку сделал?
— Сделаю.
— Есть будешь?
— Не хочу.
Мать подняла голову. Посмотрела на него — устало, без интереса. Она всегда была такой. Не злой. Не равнодушной. Просто... другой. Она работала в две смены, чтобы оплатить квартиру. У неё не было времени на «а что случилось, сынок?». И Соник давно перестал обижаться.
— Родительское собрание было, — сказала она.
Соник замер.
— И?
— Твои учителя говорят, что ты прогуливаешь. Что спишь на уроках. Что рисуешь всякую ерунду. Что дерзишь. — Она отпила чай. — Что с тобой делать, я не знаю. Ты уже большой. Сам решай.
— Хорошо, — сказал Соник.
— Но если будут двойки в четверти — останешься без телефона.
— Понял.
Она кивнула и вернулась к телефону. Разговор был окончен.
Соник прошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Сегодня не надо было врать про «я у Тейлза». Мать была дома. Чужая, далёкая, но дома. А значит — его место здесь.
Он посмотрел на телефон. Сообщений не было.
Шедоу не писал. Может, обиделся. Может, ждал. Может, понял.
Соник хотел написать: «Я сегодня не приду. Мама вернулась». Но пальцы не слушались. Он бросил телефон на кровать, стянул кепку, футболку «гори всё синим пламенем», джинсы с четырьмя карманами. Натянул старые пижамные штаны и лёг.
Потолок. Серая полоса света от уличного фонаря.
В этой комнате он вырос. Здесь стены помнили его детские крики, рисунки на обоях (мать ругалась), слёзы из-за разбитой коленки. Здесь не пахло кофе по утрам. Здесь не было чёрной кружки и второй зубной щётки в стакане. Здесь не было Шедоу.
Соник закрыл глаза.
В кармане джинсов, брошенных на стул, лежали ключи. От чужой квартиры. От его учителя. От человека, который сегодня, наверное, ждёт его с ужином.
Он не пошёл. И теперь не знал, как объяснить.
Телефон завибрировал.
Соник схватил его, сердце заколотилось.
Сообщение от Шедоу: «Ты где?»
Соник смотрел на экран. Секунду. Две. Минуту.
Написал: «Я сегодня дома. Мама вернулась. Не жди».
Отправил.
Ответ пришёл почти сразу: «Понял. Завтра увидимся. Спокойной ночи, Синь».
Коротко. Сухо. Как всегда, когда Шедоу не хотел показывать, что внутри.
Соник прижал телефон к груди. Закрыл глаза.
Он не плакал. Он редко плакал. Но в горле стоял ком, такой большой, что нельзя было проглотить.
«Я скучаю», — подумал он. — «Я скучаю по тебе. Даже когда ты рядом. Особенно когда ты далеко».
В соседней комнате мать смотрела телевизор. Голоса ведущих, смех за кадром. Чужая жизнь.
Соник отвернулся к стене.
Завтра будет новый день. Завтра он увидит Шедоу в школе. Свой-чужой-любимый-учитель. Завтра они снова сыграют роли. Ученик и педагог. Троечник и строгий историк.
А сегодня — сегодня он просто лежал в темноте и ждал, когда придёт сон. Который, наверное, не придёт.
Тревожность.