Глава 4
Вторник пах кофе и терпким одеколоном Шедоу — с нотками чёрного чая и старой бумаги.
Соник проснулся первым. Это случалось редко— обычно алые глаза уже смотрели на него, когда солнце только начинало золотить шторы. Но сегодня Шедоу спал. По-настоящему. Расслабленно. Одна рука свесилась с кровати, вторая лежала на подушке ладонью вверх — там ещё хранилось тепло от того, как Соник прижимался к ней щекой ночью.
Чёрные волосы разметались по белой наволочке. Ресницы длинные, тени под глазами — вечные, как история. Губы чуть приоткрыты.
Соник задержал дыхание.
Такой Шедоу был запретным. Не учитель, не взрослый, не «мистер Шедоу, извините, я опоздал». Просто мужчина, который устал. Которому кто-то должен приготовить завтрак.
Соник бесшумно выскользнул из-под одеяла.
Босиком по холодному полу. Кухня — через коридор, три шага (для него — один, но он сдерживался). Холодильник открылся без скрипа — он запомнил, где смазать. Яйца, молоко, сыр, помидоры. Вчерашний хлеб.
Руки двигались быстро и уверенно. Яйца в миску, венчиком — не так виртуозно, как учительский галстук, но достаточно. Сыр на тёрку. Помидоры кубиками. Сковорода зашипела — масло, прогретое в точку.
Соник готовил в тишине, иногда поглядывая в коридор. Чёртова привычка — проверять, не проснулся ли.
Нарезал хлеб для тостов. Выжал апельсиновый сок. Достал две кружки — чёрную и синюю.
Чёрную для него. Синюю для себя.
За спиной скрипнул пол.
— Ты встал раньше меня, — голос с хрипотцой, спросонья низкий, почти опасный. — Это подозрительно.
Соник не обернулся.
— Я решил, что ты заслужил отдых. Как учитель. И как...
— Как?
— Как человек, который вчера гладил мою рубашку в час ночи, потому что я опять её смял, пока бегал.
Тишина. А потом — руки.
Тёплые, сильные, обхватили талию. Шедоу прижался грудью к спине, подбородок лёг на макушку — пришлось чуть наклониться, потому что даже босиком Соник был ниже. Запах сна, постельного белья, чего-то родного.
— Ты пахнешь яйцами, — сказал Шедоу в волосы.
— Это омлет.
— И луком.
— Ты любишь лук.
— Я люблю тебя. Лук — терпимо.
Соник замер на секунду. Каждый раз это слово — «люблю» — падало в грудь горячим камнем. Он не привык. Наверное, не привыкнет никогда. Пятнадцать лет — слишком мало, чтобы знать, как принимать такие слова от десятилетнего старшего. Своего учителя. Своего всего.
— Омлет готов, — сказал он вместо этого.
— Не убегай.
— Я не убегаю.
— Ты всегда убегаешь. Даже когда стоишь на месте.
Шедоу поцеловал его в висок. Коротко. Лениво. Так, будто у них тысяча вторников впереди.
Завтрак съели молча. Соник — жадно, Шедоу — медленно, прихлёбывая кофе и щурясь на утреннее солнце. На столе остались крошки и пятнышко от томатного сока — аккурат в форме сердечка.
— Садись, — сказал Шедоу, поднимаясь. — Завтрак мы съели. Теперь твоя очередь ждать, пока я поглажу твою рубашку. И не смотри на меня так.
Соник, уже усевшийся на табурет, удивлённо моргнул.
— А как?
Губы сами растянулись в улыбку — ту самую, нахальную, за которую его и любили, и ненавидели.
— Как будто я делаю что-то героическое, — ответил Шедоу, доставая гладильную доску.
— А разве нет? — Соник подпёр щёку кулаком, наблюдая, как учитель истории, в расстёгнутой домашней рубашке и с заспанными глазами, ловко орудует утюгом. — Ты учитель истории. Ты гладишь рубашку троечнику. Это подвиг.
— А твои подвиги — это наглость, — Шедоу прокашлялся, лениво наклоняясь к синему вихрю, и поцеловал его в висок — второй раз за утро, непривычно мягко для человека, который на уроках не повышал голос, но заставлял замолчать одним взглядом. — И желание смутить всех своим присутствием.
Пар от утюга поднимался к потолку. Рубашка — белая, наглаженная до хруста — легла на спинку стула.
— Давай галстук, — сказал Шедоу, протягивая руку.
Соник скорчил рожу.
— Ненавижу галстук.
— Знаю. Поэтому я его завяжу.
Пальцы Шедоу двигались быстро, профессионально — узел вышел безупречным, хоть на выпускной. Соник стоял смирно, только уши дёргались каждый раз, когда тёплые пальцы касались шеи.
— Ты мог бы научиться, — заметил Шедоу, поправляя узел.
— Зачем, если есть ты?
Вопрос повис в воздухе. Опасный. Слишком честный.
Соник быстро отвёл взгляд.
— Я в школу, — сказал он. — Опоздаю — опять останусь после уроков. И ты опять заставишь меня проверять тетради.
— Ты хорошо проверяешь.
— Потому что ты научил.
Соник чмокнул Шедоу в щёку — быстро, на бегу, уже с рюкзаком на одном плече, и вылетел в коридор. Кроссовки налету. Дверь хлопнула.
Шедоу остался стоять посреди кухни. В тишине. Рядом — две грязные тарелки. Пятнышко в форме сердечка. И запах омлета, который теперь будет преследовать его весь день.
Он провёл пальцами по щеке — там, куда пришёлся поцелуй.
— Опоздаю, — повторил он тихо и усмехнулся. Потому что знал: никто в этой школе и представить не может, что их учитель истории задерживается по утрам на пятнадцать минут совсем не из-за пробок.