«Глава без меня».
Он стоял у калитки ещё несколько минут после того, как она ушла. В ушах звенели её последние слова: «Счастливо, писатель». Он не мог сдвинуться с места. Не мог понять, что произошло. Как будто его столкнули с обрыва, и он всё ещё летел, не в силах ухватиться ни за один выступ.
Потом он прыгнул в машину. Дорога до бара прошла как в тумане. Внутри всё клокотало — не гнев, не обида, а какая-то дикая, неоформленная смесь из боли, непонимания и отчаяния.
Он влетел в бар. Рюзгяр стоял за стойкой. В зале было всего несколько человек — не час пик.
— Виски. Двести грамм.
Рюзгяр поднял голову, увидел его лицо. Ничего не спросил, просто налил. Омер выпил стакан в три глотка.
— Я с ума схожу, — сказал он. — Я не понимаю. Её как будто подменили. Это не моя Кывылджим.
— Тише, тише. — Рюзгяр опёрся ладонями о стойку. — Что случилось? Рассказывай.
— Она говорила со мной так, будто я её враг. — Омер смотрел на него, и в глазах была такая растерянность, что Рюзгяру стало не по себе. — Будто я сделал что-то чудовищное, понимаешь? Что-то, чего я даже не знаю. Она говорила про муз, про публичный дом, про объект для изучения. Я ничего не понимал. Что я сделал, Рюзгяр? Я ничего не сделал. Я просто приехал к ней. Я просто хотел её увидеть.
Рюзгяр обошел стойку и сел напротив.
— Что она ещё сказала?
Омер достал из кармана цепочку и положил на стойку.
— Это я ей подарил. Она сорвала и сунула мне в руку.
Рюзгяр посмотрел на цепочку, а потом перевёл взгляд на Омера. Он видел, что тот в ужасном состоянии.
— Ты передал ей моё письмо? — нервно спросил Омер.
Рюзгяр выдохнул.
— Брат, здесь у меня для тебя тоже ничего утешительного. Она, не открывая, сразу выбросила.
Омер закрыл глаза. На секунду ему показалось, что он сейчас просто рухнет. Прямо здесь, у барной стойки.
— Как так? — прошептал он. — Что вообще происходит? В последнюю встречу всё у нас было хорошо. Она была мне рада. Мы провели вместе день. А сейчас всё сломалось, всё разрушилось. Ты можешь мне объяснить? Ты же знаешь её. Что это? — быстро, сбивчиво допытывался он.
— Не знаю, брат. Но ей не свойственно так себя вести.
— Ты не представляешь, сколько она всего сказала. Я просто в шоке. — Он сделал паузу и посмотрел в пространство, будто перемещая себя куда-то. — Она такая лёгкая. Такая открытая. И вдруг...
— Ну подожди, — перебил его Рюзгяр. — Анализируй: что ты мог сделать?
— Да я не понимаю. У нас с ней нет никаких контактов, кроме личных встреч здесь. Я ума не приложу, что могло произойти.
— Может, у вас есть какие-то общие знакомые?
— Откуда? Мы друг друга-то сами знаем недавно. Вот ты один у нас есть — общий друг. Связующее звено. Что мне делать? — Он опустил голову.
— Слушай, она завтра поёт. Приходи. Может, что-то изменится, и вы сможете снова поговорить.
Омер поднял голову.
— Какое-то стечение немыслимых обстоятельств, — задумчиво произнёс он. — У меня завтра важное мероприятие — презентация книги для прессы в Стамбуле. Мне надо улетать.
— Брат, ты мне симпатичен. Я знаешь, что сделал? Я достал из мусорки твоё письмо. Хочешь, давай туда этот кулон снова положим. Я попробую передать. Может, когда она остынет, она возьмёт? Ты там что-то важное написал?
— Очень. Но я прилечу в пятницу. Я буду здесь.
Рюзгяр кивнул.
— Давай ещё выпьем, влюблённый Шекспир. И буду ждать тебя в пятницу.
Рюзгяр налил ещё, и они молча выпили. Омер смотрел на пустой стакан и впервые в жизни не знал, что будет дальше.
...
Она зашла в дом и закрыла за собой дверь. Не громко, не со злостью — просто закрыла. Прислонилась спиной к стене и несколько секунд стояла так, глядя в одну точку. Затем прошла на кухню, налила воды и поняла, что пить не хочется, — просто нужно было что-то сделать. Села за стол и поставила стакан перед собой.
— Я не буду больше об этом думать. Хватит, — вслух произнесла она.
Но перед глазами встало его лицо. Растерянное. Она махнула рукой перед лицом и резко бросила:
— Уходи, писатель!
И сморщилась. В ответ пронеслась его фраза — растерянная: «Я ничего не понимаю». Он действительно не понимал. Она видела это. И в этом была та самая правда: он не врал. Он действительно что-то к ней испытывал. Возможно, даже любил — так, как умел.
«Но я не собираюсь быть частью коллекции. Даже если я самый ценный экспонат. Меня не нужно превращать в сюжет. Я не хочу быть просто главой в твоей бесконечной книге».
Она сделала небольшой глоток и вдруг ясно поняла: ей больше это не интересно. Выяснять отношения. Требовать объяснений. Чего-то ждать, пока он выберет именно её, а других уберёт на полку. Или — может быть — все вместе будут бороться за него. Она никогда не была женщиной, которая стоит в очереди. И никогда не была номером два. И уж точно не собиралась становиться частью чьего-то гарема.
И на этих словах её мгновенно перенесло в зал, на презентацию.
Суббота, вечер. Отель. Презентация книги
Кывылджим оглянулась — к её столику подошла высокая, элегантная мусульманка.
— Добрый вечер, — сразу поприветствовала её Кывылджим.
— И вам добрый. Не возражаете, я за вашим столиком постою?
— Конечно. Здесь так всё хорошо организовано.
— Скоро появится господин писатель, и начнётся чтение отрывка. Это, по-моему, самая занимательная часть.
Кывылджим посмотрела на неё. Высокая, статная, с холодноватой, но приятной улыбкой. Что-то в этой женщине показалось ей необычным — но она отогнала мысль. Мало ли кто здесь есть.
— Знаете, я нечастый гость на таких приемах. Но интересно будет послушать.
— А вы здесь как кто? — уточнила Геркем.
— Можно сказать, случайно попала. — Кывылджим улыбнулась, чуть самоиронично. — Случайно — в моём случае это значит: подвернулся повод, и я им воспользовалась.
— Случайно? Это же закрытая встреча, здесь только по пригласительным.
— Мне муж достал приглашение. — Геркем приподняла бровь: этой информации она не знала. — Он косвенно имеет отношение к этому мероприятию и предложил мне. Я подумала, что это занятно. У меня свободный вечер.
Геркем улыбнулась. Кывылджим доброжелательно представилась:
— Меня зовут Кывылджим.
— Очень приятно, а я Геркем. То есть вы поклонница творчества?
— Если честно, и этого тоже нет. Я ещё и одной книги не дочитала. Просто любопытство. Захотелось посмотреть, как проходят такие события. Вот поэтому я здесь. — Кывылджим в своей обычной лёгкой манере продолжала. — А вы здесь как?
Геркем взглянула на неё — спокойно, почти изучающе, — и мягко улыбнулась.
— Я как жена, поддерживающая своего мужа.
— Чья жена? — вырвалось у Кывылджим.
— Омера Унала.
— А он разве женат? — опять, не сдержавшись и не скрывая удивления, продолжила Кывылджим.
— Да, мы женаты, но мы заключили никях. У нас вообще интересная история. — Кывылджим сглотнула. — Этот роман он посвятил мне. И я не только прототип, но и муза его. Это же очень важно, когда у вас общие ценности. Он уважает меня. И поэтому мы с ним решили вступить в религиозный брак.
Кывылджим внутренне была очень растеряна. Чего-чего она ожидала, но только не такого.
— А что значит — вы были музой?
Геркем чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Этот вопрос ей понравился. Кывылджим помогла ей уйти именно в то русло, которое она и хотела.
— Муза — это не просто женщина, которой восхищаются, — начала она, сознательно придавая своей интонации особенный тон, повышая свою значимость и не скрывая достоинства. — Муза — это источник вдохновения, топливо, на котором работает творческий ум. Понимаете... — её тон стал чуть более нравоучительным. — Мужчина-писатель, он как сосуд. Ему нужно, чтобы кто-то наполнил его. Не просто телом, не просто присутствием — а смыслом. Она задаёт ему этот смысл. Она — не только мелодия, она — его тема. Его вопрос, на который он отвечает всей своей книгой.
Кывылджим немного смутил этот изменившийся тон. Геркем повернула к ней голову и посмотрела на неё — и Кывылджим показалось, что она её изучает.
— Омер нашёл во мне не просто женщину. Он нашёл во мне историю. Моя жизнь, мои решения, мои ошибки, мои победы — всё это стало значимо для него. Я стала для него ключом. Ключом к пониманию женщины определённого склада. Сильной, влиятельной. А главное — той, что не подчиняется.
Кывылджим слушала вежливо, внимательно, но чем дольше звучал этот слегка поучительный тон, тем отчётливее она понимала: что-то в этой идеологии про муз её задевает. Будто женщина лишь ценна в отражении мужчины. Она секунду раздумывала, продолжать разговор или не стоит, но всё-таки не выдержала.
— Скажите, а писательство — это обязательно чей-то портрет? Разве фантазия, дар не может быть единственным источником?
Геркем опять улыбнулась, и снова Кывылджим считала высокомерие в этой улыбке.
— Я не говорила, что не может. Я говорила, что муза — это проводник.
— Проводник?! — Кывылджим уже слегка завелась. — То есть без реального человека механизм не запускается? И каждый новый замысел требует новой женщины? Утомительно быть писателем — всё время кого-то искать. — Иронично, даже почти с издёвкой, заметила она. — Прям какой-то сосуд без дна. Наполняешь. Пока стоит — полный. Как поднял — всё вытекло.
Геркем почувствовала, что зацепила Кывылджим, и это ей понравилось.
— Вы путаете музу и материал, — сказала она опять снисходительно. — Муза — она одна. Надолго. Может быть, на всю жизнь. Это не расходник. Это не охота за материалом. Это союз. Равноценный.
— Союз, в котором один — творец, а второй — источник? — Кывылджим уже еле сдерживалась. — И что же остаётся источнику, когда книгу допишут?
— Остаётся быть тем, без кого эта книга не родилась бы. Роль музы не унижает. Унижает, когда женщину используют, а она даже этого не понимает. А муза — она в авторе.
— То есть женщина в этой схеме — часть чужой архитектуры? — не спускала ни одной реплики Геркем Кывылджим. — А если она сама хочет быть архитектором? — Она сверкнула глазами. — Мне больше нравится, когда женщина может быть своей собственной историей. Без посвящений.
Геркем смотрела на неё в упор. Кывылджим вдруг ощутила усталость. Она совершенно не хотела этой дуэли. Она совершенно не за этим сюда пришла. Она пришла сделать сюрприз человеку... Но эта мысль вдруг остановилась.
— Спасибо за интересный разговор, — сказала она ровно. — Мне пора.
— Почему уходите? Я бы могла вас познакомить лично с писателем. Он очень незаурядный человек, и вы бы, поговорив с ним, на многие вещи могли бы изменить взгляды.
Кывылджим в воздухе сделала знак рукой — «Благодарю».
— Это невозможно. Я уже не меняю взгляды. Но спасибо.
Она сделала глоток шампанского, поставила бокал на столик и пошла к выходу.
...
Кывылджим недовольно приподняла одну бровь.
«Что это за фраза о музах?! Она говорила о них так, будто это был орден. „Я — муза. Я — навсегда. Ты — просто глава"».
И ей вдруг стало смешно.
— Я — и в чужом сценарии, — опять вслух проговорила она, возмущённо интонируя. — Такого не будет ни-ког-да!
Она встала и подошла к комоду. Достала карту — ту самую, маленькую. Взяла её в руки. Задумалась. Потом бросила обратно в комод и закрыла ящик. Не выбросила. Пусть лежит. Как память. Как напоминание, что она не позволит никому делать из неё персонажа.
Она подняла руки вверх и потянулась. Затем стащила резинку с хвоста и тряхнула волосами. И подумала о Кайхане. Об этом странном эксперименте. И поняла: сейчас именно это её и интересует. Она согласилась, конечно, не ради Кайхана — ради себя. Сейчас, наверное, самое время разобраться, что с ней происходит. Почему она теряет память. Почему впадает в транс. Ведь Кайхан действительно был хорошим учёным. И, может быть, с его помощью...
Она стала кружиться вокруг собственной оси, расставив руки, — как будто сейчас должно было произойти волшебство, и она переместится в другое место.
— Хорошо, что я согласилась! — прокричала она, задрав голову. — Теперь у меня есть новое интересное дело. Я пойду дальше. Одна. Как всегда.
Она сама обняла себя и улыбнулась. Потом на секунду замерла и воскликнула:
— Прощай, писатель!
