Чужая женщина.
Администратор выключил половину света, и зал погрузился в рыжеватый полумрак. В помещении почти никого не осталось. В углу смеялась компания из четырёх человек — им, очевидно, некуда было спешить. У стойки скучал пожилой мужчина с кружкой пива.
Кывылджим и Фатьма сидели за столиком у сцены. Перед ними стояли два нетронутых «Апероля». Ей не особо хотелось пить — хотелось поделиться с подругой.
Фатьма отпила глоток.
— Вкусный.
Кывылджим смотрела мимо неё, в глубину зала.
— Ты сегодня необычно пела, — сказала Фатьма, отодвигая бокал. — Я не могу объяснить. Ты всегда поёшь красиво, а сейчас было... ну, словно ты с кем-то спорила. На сцене.
Кывылджим перевела на неё взгляд.
— Да? Ты так почувствовала?
— У тебя что-то происходит? Поведай, — оживлённо произнесла Фатьма.
Кывылджим помолчала, потом взяла бокал, сделала маленький глоток.
— Понимаешь, я недавно встретила одного человека. Здесь, в баре.
Фатьма встрепенулась. Она любила такие разговоры — не сплетни, а вот эти редкие моменты, когда Кывылджим вдруг приоткрывала дверь в свою внутреннюю жизнь.
— Давай по порядку.
— Он подошёл ко мне и предложил провести вечер. А я не отказалась. И мы поехали ко мне домой.
— Как ты так можешь, Кывылджим? — Фатьма покачала головой. — Я всегда тебе поражаюсь. И не опасаешься?
— Нет. Он мне понравился. И мы провели с ним следующий день вместе. Обычно я с утра расстаюсь, а здесь всё было как-то не так. Он задаёт вопросы... много вопросов. Но не такие, как все. Не «чем занимаешься», «где живёшь». Он спрашивает про страх. Философствует, размышляет о каких-то истинах, но под таким углом, которого я раньше не видела. Теряю ли я контроль, что я чувствую... А потом он сказал — в этот же день, — что влюбился. Уехал, приехал с кольцом, и мы поженились.
— Как поженились?! — оторопела Фатьма. — Ты же замужем!
— Но это же было всё... игра, Фатьма.
— Два взрослых человека играют?
— Да. Это было очень чувственно и красиво. Я не хочу вдаваться в детали. Весь день был такой сумасшедший. Потом он повёз меня в гончарную мастерскую. И опять всё время говорил, что это любовь с первого взгляда. Но я тебе честно скажу: я не почувствовала любви с первого взгляда. Я ему так и сказала.
— А кто он?
— Писатель. И это меня, кстати, тоже напрягает. Он сказал, что собирает материал на людей. А я же тебе говорила, что мне не нравится, когда меня препарируют. Но он это делал легко и не обидно. Хотя что-то в нём было необычное. И в конце вечера я с ним попрощалась. Он был в шоке. Опять стал говорить про любовь, про то, что мы женаты. И я потеряла вот эту грань — между шуткой, игрой и реальностью. Но я ушла.
— Кывылджим, почему у тебя всегда истории какие-то очень нестандартные?
— Ну, не всегда. Бывают и стандартные. Но здесь правда было что-то неясное.
— Дальше, дальше что? — с любопытством спросила Фатьма.
— Потом было снова моё выступление. Здесь. И в тот раз я его не увидела в зале. Но я ощутила, что он здесь был. Доказательств у меня нет. Я его не видела. Но чувство было плотное, физическое — будто он стоит очень близко и наблюдает за мной.
— Господи, прям триллер какой-то. И тебе не жутко?
— Нет. Мне было любопытно. А сегодня — ты говоришь, я пела по-другому, — но я уверена, что его нет в зале.
— А ты ждала его?
— Видишь ли... я не могу описать свои эмоции. Я вроде как и не жду, а с другой стороны — жду. — Она отпила и махнула рукой. — Короче, я запуталась. Ничего не понимаю.
— Погоди, вы больше не виделись после того дня?
— Ох, Фатьма... я не представляю, как тебе это изложить.
— Давай-давай, — подбодрила Фатьма.
— Я подъехала вечером к дому, а там, у входа, стояла ваза. Та самая, из гончарной мастерской. Он её обжёг, покрасил — надо же было потрудиться. Там были выбиты наши инициалы. И фраза: «Одна удивительная LoveStory». А я шутила с ним по этому поводу. И потом появился он.
Кывылджим осеклась.
— Я не представляю, как тебе это передать. Он повёл себя очень неадекватно.
Она сделала паузу и потом коротко обрисовала, что происходило.
— Он что, маньяк? — воскликнула Фатьма. — У меня руки похолодели от твоего рассказа. Как ты это пережила?
— Слушай, это было так дико. Мне действительно было жутко. Меня била дрожь, и я не могла её унять. Но я хотела знать, что будет дальше. Меня влекло.
— Боже, он мог тебя зарезать. Ты же его совсем не знаешь. Как можно ночью... связать... с ножом? У меня у самой уже руки трясутся.
— В том-то и дело, Фатьма. Я не чувствовала от него угрозы. Хотя и испытывала боязнь. Там было что-то другое. Что-то, чего я не могу объяснить.
— А что потом?
— Самое жуткое — там пустота. Как будто вырезали кусок.
— Он овладел тобой?
— Я не помню. Я не понимаю. У меня давно такого не было, но это был чистый провал в памяти. Я проснулась — его нет. Он точно не ночевал. И во всей этой истории меня пугают только эти провалы. Их давно не было, и вот опять появились. Ты же в курсе, я тебе рассказывала: я сбежала от мужа, который исследовал меня. Именно исследовал, а не любил. Хотя он объяснял это любовью и желанием помочь. — Она поморщилась. — Но это был неприятный период. Быть подопытным кроликом...
— А что он делал с тобой? — с опаской спросила Фатьма.
Кывылджим хмыкнула.
— Изучал моё бессознательное. Самое занятное, что больше всего его занимало это, — в моменты, когда мы занимались сексом. Потом давал мне прослушивать диктофонные записи.
— Как это?!
Фатьма округлила глаза — медленно, словно пытаясь перезагрузить услышанное.
— В постели записывал. Сначала говорил, что для науки, для статьи о природе женского удовольствия. А потом — что это поможет мне избавиться от провалов. — Она пожала плечами. — Я не хотела их слушать. Я не узнавала там себя. Эти стоны, это дыхание... Словно чужая женщина. Будто не со мной было. Или со мной, но я там не присутствовала.
Она сделала глоток.
— Он всё время делал заметки в блокноте и говорил: «Видишь, это твоё подсознание. Ты даже не подозреваешь, какая ты на самом деле». А в какой-то момент я поняла, что сомневаюсь уже во всём. Врёт он или нет? Но то, что я слышала на тех записях, — я этого правда не помнила. До сих пор не знаю: он монтировал эти записи, или я вправду становилась другой, или и то и другое. Вот поэтому я и сбежала. Не потому, что он был злым или жестоким. А потому, что он был так помешан на своих исследованиях, что я перестала понимать, где заканчиваюсь я и где начинается его... научный интерес.
Она передёрнула плечами.
— Не хочу это больше вспоминать. Слава богу, всё это теперь далеко от меня.
— Я в шоке от твоих историй, — Фатьма оглянулась. — Не представляю, что и сказать. Но мне тревожно за тебя. Теперь я повсюду буду чувствовать взгляд твоего писателя.
Кывылджим рассмеялась.
— Расслабься. Я почти убеждена, что его сегодня здесь нет.
— Его наверняка ведь зацепило, что ты ушла после первого дня. А у тебя есть его контакты? Имя, фамилия? Ты хоть что-нибудь о нём знаешь?
— Контактов у меня нет. Но у меня есть его книга. Его зовут Омер Унал. Известный писатель. Но где он живёт — я ничего не знаю.
— Ну ты даёшь, Кывылджим. Послушай... а может быть, это всё-таки в тебе то самое проснулось?
— Что — «то самое»?
— Это... про что в песнях поют.
Кывылджим рассмеялась — впервые за вечер по-настоящему.
— Я эти песни сама пою, Фатьма.
— Ты не ответила на вопрос.
— Нет. Нет, это не любовь. Это точно. Он, конечно, меня задевает, цепляет — это безусловно. Но я скорее согласилась играть в его игру.
— Хищника и жертву?
— Нет, ты что, Фатьма. Абсолютно нет у меня этого чувства. Даже, может, есть вопрос: кто из нас хищник по-настоящему.
— То есть это ты с ним играешь?
— Я не понимаю. Я не то чтобы играю. Но меня это всё будоражит. Буду честна с тобой.
Компания за дальним столиком засобиралась. Загремели стулья.
— Наверное, и нам пора идти, — сказала Кывылджим.
— Может, мне тебя проводить?
— Да расслабься ты. Я спокойно доеду до дома. Всё будет хорошо.
Фатьма встала и чмокнула Кывылджим в щёку.
— Идём, я хотя бы тебя на такси посажу. Для моего успокоения.
— Хорошо, хорошо, не волнуйся.
— И позвони мне из дома. Я не понимаю, как ты так спокойно... ночью... нож... привязал к стене... Нет, это ужас. — Она помотала головой.
Они вышли из бара. Кывылджим на секунду задержалась в дверях и обернулась.
Фатьма уловила это, наклонилась к её уху и тихо спросила:
— Надеешься, что он всё-таки там?
— Нет. Машинально повернулась. — Она чуть усмехнулась, словно её поймали на чём-то.
Они стояли у входа и ждали машину. В этот момент из бара вышел Рюзгяр и окинул зал привычным хозяйским взглядом.
— Кывылджим, тюх! — воскликнул он с интонацией человека, который внезапно о чём-то вспомнил. — Стой, не уезжай, я сейчас. Чуть не забыл. Тебе оставили маленький свёрток.
Фатьма с Кывылджим переглянулись. Он почти бегом скрылся в баре. Фатьма изумлённо посмотрела на подругу.
— Ты догадываешься, что там? Тебе вообще часто что-то оставляют?
— Впервые, пожалуй. Не припомню такого.
Он вернулся и протянул ей небольшой свёрток, завёрнутый в крафтовую бумагу, перевязанный бечёвкой.
— Прости, закрутился. Хорошо, что заметил тебя.
Она взяла. Свёрток был почти невесомый.
— Рюзгяр, кто принёс?
— Днём заходил молодой человек. Я вроде его тут раньше не видел. Да и не всматривался особо. Просил передать лично. Я взял.
— А говорил что-нибудь?
— Ну, что-то вроде: передайте госпоже Кывылджим. Может, просто Кывылджим. Не запомнил, правда. Внимания не обратил. А, вот: я уточнил, от кого. Он ответил: ты поймёшь. — Рюзгяр подмигнул ей. — Поняла? Судя по твоему лицу, не очень.
— Ладно, девочки, я побежал.
Фатьма придвинулась ближе.
— Покажешь?
— Нет. — Почти строго отрезала Кывылджим и убрала свёрток в сумку. — Я хочу одна. Потом тебе всё расскажу.
Фатьма слегка огорчилась, но спорить не стала. Подъехало такси, и она усадила Кывылджим.
— Ты мне обязательно набери из дома. Я буду переживать. И верю, что тебя ждёт приятный сюрприз. — Она послала ей губами быстрый, тёплый чмок.
В машине Кывылджим сразу достала свёрток и повертела его. Казалось, внутри нет ничего, кроме самой бумаги. Он совсем ничего не весил. Она медленно развязала бечёвку и развернула упаковку.
Внутри лежал кулон. Каменная ягодка шелковицы — тёмно-фиолетовая, почти чёрная, с крошечными прожилками. Совсем как живая. И размер такой же. Рядом — маленький пакетик с очень тонкой цепочкой светлого оттенка.
Она положила украшение на ладонь и провела пальцем. Поверхность оказалась удивительно приятной. Губы тронула улыбка, и перед глазами встал тот день: она сидит на нём верхом, плошка с ягодами на его груди, она кладёт ему в рот столько тутовника, чтобы сок непременно потёк по подбородку. Наклон — и она слизывает.
Теперь Кывылджим улыбалась уже открыто и качала головой из стороны в сторону. Мол, что ты вытворяла?
Она уже собралась смять бумагу, но увидела, что там лежит ещё какой-то маленький листочек. Сперва решила — описание изделия. Показалось странным. Взяла и вгляделась.
Это была крошечная карта. Размером с ладонь, не больше. На плотной основе, чуть состаренная по краям. Не печатная — нарисованная тушью, тонкими, точными линиями.
Остров... Небольшой, вытянутый. С бухтой, отмеченной крошечным крестиком. Никаких названий. Только в нижнем углу — едва заметная буква Ö.
Кывылджим повертела листок в руках, поднесла ближе к глазам. Никаких пояснений.
Она держала в одной руке кулон, в другой — карту. Посмотрела на одно, на другое. Шелковица. Остров. Крестик. Буква Ö.
Перетряхнула все обёртки — никакой записки, пусто.
— И что это значит, писатель? — пробормотала она. — Ни строчки, ни намёка.
Она свела брови. Опять загадки? Ладно, дома разберусь. Это, наверное, остров в Эгейском море. Или, возможно, некий символ из книги? На что он намекает?
В такси было темно. Она аккуратно сложила всё обратно в бумагу и убрала в сумку. Разбираться буду дома.
