Прощание.
Кывылджим сидела в такси, задумчиво глядя в окно на проплывающие окраины Урлы.
— Слушай, писатель, мы едем уже полчаса. Скоро?
— Не перестаю тебе удивляться, — отозвался Омер, искоса наблюдая за её спокойным профилем. — Я же предупредил: будет холод и грязь, а ты даже не подумала взять что-то тёплое.
— Куда везёшь, туда и едем, — ответила она с обезоруживающим спокойствием. — Раз ты пишешь детективы, значит, финал должен быть интригующим. О чём ещё спрашивать?
Машина затормозила у приземистого каменного строения. Быстро выскочив на засыпанную гравием дорожку и увидев выставленные у входа кувшины, вазы и пиалы, Кывылджим звонко рассмеялась.
— Господи, Омер, это что — гончарная мастерская?
— Да, именно она.
Навстречу им вышел крепкий мужчина лет шестидесяти, седой, но с цепким и молодым взглядом.
— О, Омер, всё-таки приехал! Рад тебя видеть. Да не один...
— Добрый день, меня зовут Кывылджим, — представилась она, открыто протягивая ладонь.
— Здравствуй, дочка. Я мастер Халюк, так меня здесь в окрестностях кличут. Но руки у меня рабочие, в вечной грязи...
— Ничего страшного! — рассмеялась Кывылджим и, не раздумывая, крепко перехватила его запястье в знак приветствия.
Халюк добродушно взглянул на гостью.
— Интересно мы познакомились с твоим спутником. Столько вопросов задал, что я не выдержал и пригласил его сюда. Говорил ему: через руки можно понять многое. Я человек простой, а Омер любит рассуждать о смыслах жизни. Вот и предложил ему поискать эти смыслы здесь, на ощупь. Дело увлекательное, так вы сможете лучше друг друга почувствовать. Когда себе жену выбирал, мы с ней вместе наш первый сосуд лепили...
— Он уже выбрал, — перебила Кывылджим, сверкнув глазами. — Я его жена.
Мастер замер, удивленно переводя взгляд с одного на другую.
— Так вроде пару дней назад не женат был... Как же так вышло?
— Вот как! Видите? Скрывает меня и представляется людям холостым. Подлец!
Халюк заметно спал с лица, чувствуя, что сболтнул лишнего и задел семейную тайну. Заметив его замешательство, Омер примирительно похлопал старика по плечу.
— Успокойся, это она шутит. Мы сегодня поженились.
— Аллах, ну вы и чудные ребята! — выдохнул мастер, качая головой.
Халюк провёл их внутрь. В мастерской царил полумрак, пахло мокрой пылью и старым деревом. Всё ещё немного растерянный после их диалога, мастер неловко достал два фартука.
— Наденьте. Вещи у вас справные, жалко будет, если испачкаете.
Затем подошёл к массивному гончарному кругу и жестом пригласил её сесть на низкий табурет. Нажав на педаль, мастер заставил тяжёлый диск вращаться, и тот отозвался низким утробным гулом. Он бросил в центр влажный ком глины. Кывылджим сразу нетерпеливо обхватила его.
— Боже, какая она холодная! — вздрогнула она.
— Земля всё-таки, дочка. Сначала кажется мёртвой и студёной, пока её не приручишь. Ты когда-нибудь что-нибудь лепила?
— Нет, ни разу.
— Тогда для начала что-то попроще делайте. Обычную пиалу. У неё форма понятная, руки сами её найдут. Главное — чувствуйте середину. Первое правило: глина не терпит суеты. Ладони должны быть всегда мокрыми, чтобы не повредить кожу.
Окунув кисти в чашу с водой, старик обхватил вращающуюся массу.
— Сначала центровка. Ладони ставим вот так, клином.
Он показал, как жёстко и уверенно основание его больших пальцев сдавливает комок, заставляя его замереть в идеальном конусе.
— Давите сильно, не бойтесь её обидеть. Глина любит твёрдую волю.
Омер в этот момент посмотрел на неё. Кывылджим заворожённо наблюдала за тем, как кусок грязи превращается в послушный цилиндр.
— Как сделать отверстие? — спросила она, не отрывая взгляда от его движений.
— Большими пальцами.
Мастер плавно погрузил их в самую макушку конуса, и на глазах внутри выросла идеальная пустота.
— Разводите их в стороны медленно, бережно. Стенки должны расти равномерно, как живое дерево. Не дёргайте, иначе всё пойдёт кособоко.
Выключив круг, он смял пиалу обратно в комок.
— Как это всё интересно! — с нескрываемым любопытством сказала она. Ей явно не терпелось попробовать самой.
— Дети, я вас оставлю. Если что-то будет нужно — позовёте, я буду во дворе.
Халюк вышел, и Кывылджим тут же нажала на педаль. Круг завертелся, разбрасывая редкие капли воды. Она смеялась искренне, по-детски, когда глина капризно вырывалась из пальцев, превращаясь то в кривой гриб, то в плоский блин. Одним коротким задорным ударом ладони Кывылджим сбивала неудавшуюся форму, возвращая её в бесформенный комок, и начинала заново.
— Писатель, ну что ты там стоишь? Иди помогай, видишь — ничего не получается!
Омер вырос за её спиной, прижавшись всем телом к лопаткам. Нежно охватив её руки своими, он сомкнул их в уверенный замок, помогая ровно сжать вращающийся ком и задать ему верное направление.
— Не бей её, — прошептал он ей в самое ухо. — Зачем ты наказываешь за свои ошибки?
Кывылджим удивленно обернулась.
Под их общим давлением глина послушно потянулась вверх, вытягиваясь в очертания кувшина.
— Куда ты так высоко повёл? Мастер сказал, что надо делать пиалу.
— Не всегда нужно делать то, что говорят. Будем импровизировать.
— А теперь эту фигуру надо превратить в сосуд.
Его руки чуть сместились, освобождая её большие пальцы.
— Погружай.
Она осторожно надавила на макушку вращающегося цилиндра. Глина мягко расступилась, принимая её внутрь.
— Не бойся. Глубже.
Его ладони снова накрыли её кисти, заставляя пальцы уйти ниже, в самую сердцевину влажной податливой массы.
— Смелее. Надо делать с любовью — и тогда ничего не испортишь. Давай, она ждёт тебя.
Его руки скользнули вниз по сосуду, придавая ему новые очертания. А она развела пальцы внутри глины — и возникла какая-то магия.
— Смотри, у нас получается! Поразительно! — восторженно сказала она. — Сосуд для воды.
— Может быть, для вина... А может, это будет ваза... — Он слегка повернул голову, и его щека коснулась её виска. Он говорил это так, будто перебирал не варианты, а судьбы. — Ты будешь решать. Но не обольщайся, все может измениться... и глина уже сама выбрала.
Она сглотнула. В этот момент все его слова показались ей наполненными каким-то двойным смыслом.
Он не убирал свои руки — помогал ей. — Аккуратнее... тише... Она и сама не поняла, к чему это относилось: к глине или к ней? Омер слегка сместился ближе, дыхание задевало её шею — не горячее, а какое-то ровное, спокойное. И от этого становилось странно. Кывылджим вдруг заметила, что перестала думать о том, что делает. Только ощущала холод глины, тепло его ладоней, свои движения, которые стали совсем уже не её. Он чуть сжал её пальцы, заставляя изменить угол. — Вот так — чувствуешь? Кивнула, хотя не была уверена, что именно с ней происходит. В какой-то момент ей показалось, что она сама становится такой же мягкой, податливой, как этот вращающийся сосуд. — Подожди, писатель. Ты как-то давишь на меня. Кывылджим уловила его улыбку, хоть и не видела лица.
Омер нежно прикоснулся губами к её шее — поцелуй был бархатным, чувственным. Она повела головой, отклоняясь назад, но он в то же мгновение отпустил её руки, отстранился и встал. Перешёл и сел на корточки напротив, опершись локтями о колени, и стал смотреть. Она непроизвольно убрала ногу с педали. — Зачем отпустила? Круг же остановится. Доделывай сама начатое. Не буду мешать.
Ей не понравилось, что он отошёл, но продолжила. Чуть неловко сжала форму — край сразу пошёл неровно. Нахмурилась, поправила. Быстро взглянула на него. Он смотрел спокойно, ничего не говоря, словно не на то, что она делает, а на то, как она это делает.
— Не смотри так, — бросила она. — Как? — Как будто... — не договорила и осеклась. — Неважно!
Но поймала себя на том, что старается делать аккуратнее. Точнее, красивее. Хотя ещё минуту назад просто играла.
Он видел, как она нахмурилась, как пальцы старательно сжимают край, как губы поджимаются от досады. В ней вдруг проступило то, чего он ещё не замечал, — упрямство. Не капризное, не показное, какое-то глубинное: «я сделаю, я смогу».
Он подошёл снова, отстранил её руки от вазы и потянул, предлагая подняться.
— Смотри, что-то вышло, — сказала она тихо, но немного сердито. — Но не очень красиво.
— А надо красиво?
— Конечно, надо.
Он взял её ладони, грязные, скользкие, и поднёс к губам. Прямо так, в глине. Едва касаясь, поцеловал кончики пальцев.
— Мне понравилось, что ты перестала играть. И старалась по-настоящему.
Она смотрела на него, чуть приоткрыв рот.
— Да, я хотела, чтобы у меня получилось. Ты меня ещё плохо знаешь, писатель. Я могу быть упорной.
— По-моему, для первого раза очень даже неплохо. И когда-нибудь обязательно получится. Не сегодня, так в другой раз. — Он улыбнулся. — У нас будет много ещё чего.
— Грязи?
Она подняла руку и провела пальцем по его щеке, оставляя лёгкий глиняный след.
— На самом деле я не такая уж и упрямая. Я сдаюсь. Я не гончар.
— А кто сказал, что надо быть гончаром?
Он подвёл её к большому тазу с водой, опустил туда свои кисти вместе с её и стал смывать.
— Ты специально так витиевато всё время говоришь, писатель, пытаясь меня запутать. Двойные смыслы... намёки... Я же тебе сказала, я люблю легкость.
Она вытащила руки из таза, взяла рядом лежащую мягкую тряпку, вытерла сначала свои, потом его. Снял с неё фартук и притянул к себе.
Омер смотрел на неё сверху вниз. Взгляд был глубокий. Она не могла прочитать его и опять почувствовала что-то новое, даже слегка опасное.
А потом медленно, слишком медленно, он наклонился.
Губы едва коснулись. Она приподнялась на носки, потянулась к нему, закрывая глаза.
— Не спеши.
Она замерла и приоткрыла глаза.
Тогда он взял её лицо в ладони. Большие пальцы легли на скулы. И поцеловал снова. Теперь иначе. Медленно. Но она почувствовала силу в том, как он держал её голову. Не жёстко, но так, чтобы она не могла отпрянуть.
Её пальцы рефлекторно вцепились в его рубашку.
Он провёл языком по губе, чуть прикусил — совсем легко, почти невесомо. И углубил поцелуй. Мягко, но настойчиво, заставляя её голову запрокинуться.
Кывылджим запустила пальцы в его волосы и потянула. Не больно, а так, чтобы он понял: «она здесь, она отвечает, она не уступает».
Его губы теплые... нежные, но властные. Она тонула в них, сама не замечая, как. Это было по-особенному. По телу прошло что-то. Не дрожь. Не волнение. А что-то другое. Что невозможно описать словами, но очень приятное... уносящее куда-то.
Он отстранился.
— Без слов лучше? — спросил он, и в голосе прозвучала ирония.
Она посмотрела на него из-под ресниц. Провела пальцем по его нижней губе, а затем стала вытирать след, оставленный ей на его щеке.
— Поцелуй ещё... — не прося, сказала она.
Их губы встретились снова — на этот раз без пауз, без игры. Она чувствовала его дыхание, его руки, его желание. И отвечала так же — открыто.
— Ребята, вы скоро? Мне надо закрывать, — раздался голос Халюка из-за двери, сопровождаемый коротким стуком.
Они замерли, глядя друг на друга. И одновременно рассмеялись — звонко, легко, как дети, которых застали за чем-то запретным.
— Как в сериале, — сказала она, прикладывая пальцы ко лбу. — Появился человек, который прервал всю идиллию — любовь, красоту, нежность...
— И грязь, — добавил Омер, пытаясь сдерживать смех.
Кывылджим толкнула его в плечо, и они вышли улыбаясь.
— Спасибо вам, дядя Халюк, — сказала Кывылджим, протягивая руку.
Он задержал её ладонь в своей.
— Используйте опыт, который вы сегодня получили. Делайте всё вместе, помогайте друг другу, чувствуйте друг друга. Жизнь как глина: из неё можно лепить что-то очень красивое, а если делать небрежно — всё становится бесформенным, пустым, а то и вовсе разваливается.
Омер с благодарностью положил руку на плечо старика.
— Спасибо, мастер. Мы правда прочувствовали смысл твоих слов. И постараемся следовать советам.
— Давайте, дети, ступайте. Будьте счастливы.
Он постучал Омера по спине.
Они направились к выходу, переглядываясь и улыбаясь.
— Что будем мы сейчас делать, Кывылджим? Какие у тебя пожелания?
— Пойдём выпьем кофе.
— Я думаю, может, мы куда-нибудь поесть сходим.
— Нет, писатель, я в такое время стараюсь не есть. Да и целый день ели, пили шампанское.
— Да что мы там ели?
— Всё время что-то перехватывали. Я, честно, не хотела бы сейчас есть. Если ты захочешь, потом поешь без меня.
— Без тебя?!
— Идём. Обсудим наш день.
— Хорошо, — слегка удивлённо произнёс Омер.
Они вышли на улицу, заглянули в первое попавшееся кафе и сели за столик.
— Мне большое американо.— А я просто турецкий.
— Там один глоток, и пить-то нечего.
Он усмехнулся.
— Ты во всём оригинальна.
Официант принёс кофе. Она сделала глоток.
— Ох, очень вкусно. Я люблю просто много кофе, просто с молоком. Ты знаешь, что я хочу сказать, писатель? Спасибо тебе огромное за этот прекрасный день. Столько всего интересного и столько эмоций я пережила за эти сутки.
— Каких именно?
— Я каталась на каруселях. И удивление. И восторг. И романтика. И содержание. И глубина. Ну что перечислять? Всё время было интересно.
— И всё?! — возбуждённо спросил Омер.
Она взглянула на него.
— Если ты про секс, то он тоже был страстным и эротичным.
Он смотрел на неё не отводя глаз.
— Завтра у меня работа. Да и дела, которые я запланировала... А ты мастерски владеешь словом. Даже твоя «грязь» заинтриговала и неожиданно раскрылась — очень занимательно было. Я получила огромное удовольствие.
— Что ты всем этим хочешь сказать, Кывылджим?
— Всё, что хотела, я сказала. Сейчас вызову такси и поеду домой.
— Одна?
Она посмотрела на него.
— Одна, писатель, одна. Всё! Этот чудесный день закончился. И мы разъезжаемся.
— А что делать с любовью?
— С какой любовью, писатель? Ты шутишь?
— Нет, я не шучу. Я же тебе говорил: я влюбился. Как с этим быть?
— Омер, у меня встречный вопрос. А я не влюбилась. И что с этим? Давай каждый сам решит, что он будет делать. Да я и не верю тебе. Как ты мог в меня влюбиться?
Он посмотрел на неё серьёзно.
— Ты правда не веришь?
— Хорошо, хорошо, писатель. Я не буду препарировать твои чувства. Пусть эмоции каждого останутся при нём. Что я тебе хочу сказать? Если ты так быстро потерял голову, то так же быстро и протрезвеешь. Как говорят: с глаз долой — из сердца вон. Напишешь рассказ. «Одна удивительная LoveStory». Не всё же тебе детективы писать. Попробуешь себя в новом амплуа.
Она говорила это и уже старалась не ловить его взор. Он же не отрывал от неё взгляда.
— Ты же теперь моя жена.
— Хватит, Омер. Отнесись с уважением к моим словам. И не перекладывай на меня свои чувства. Справляйся с этим сам. Я не буду отвечать за то, что ты испытываешь. Ты взрослый человек, разбирайся сам.
Он пальцем стал выводить по столу невидимую надпись и медленно произнёс, будто читая её:
— «Одна удивительная LoveStory». А если бы ты писала, то назвала бы просто «Одна удивительная история».
— Писатель, что за трагизм в голосе? Как будто я тебе что-то наобещала и предала тебя. Зачем ты сейчас играешь в какую-то новую игру?
— Я не играю. Я расстроен.
— Ты действительно считал, что сегодня поедешь ко мне и что мы дальше будем вместе жить? Ты так это предполагал? Я не понимаю тебя.
— Зря. Именно так и предполагал. Только я хотел тебя забрать к себе, а не у тебя жить.
— Я тебя прошу, Омер, хватит.
— Дай мне свою руку.
— Мне кажется, это уже лишнее. Честно!
Но она протянула ему руку. Он положил её в свою ладонь, а второй рукой нежно, медленно погладил. Затем поцеловал.
— Кывылджим... — начал он и поднял на неё глаза.
Она быстро встала.
— Всё, писатель, правда, нет. Не надо мне ничего говорить, никаких громких фраз. Я не хочу всё это слышать. И ты удивишься: я примерно представляю, что ты сейчас скажешь. Не один ты такой.
— Всё знаешь и всё понимаешь...
Она наклонилась, чмокнула его в щёку.
— Я побежала. Ты уж, пожалуйста, не догоняй меня.
Он схватил её за запястье.
— А ты не командуй. Как ты верно заметила: каждый будет справляться с этим как может. И неизвестно, куда эта история нас выведет. И какой у неё будет конец.
— Я обещаю: буду следить за выходом твоих книг, и как появится роман с названием «Одна удивительная LoveStory», я обязательно его прочитаю.
