Словари души.
Именно в начале этой части нам пришла идея разделить этих персонажей и отправить каждого по своему интересному, увлекательному и тернистому пути!
Посмотрим, куда приведёт история Певицы и Писателя ❤️🖤
Приятного чтения! 🫶
Ловко нырнул и всплыл прямо рядом с ней. Она взвизгнула от радости. Он подхватил её, покружил, а потом схватил с бортика надувной матрас и положил её поперёк.
Она лежала, свесив ноги, в мокрой рубашке, которая пристала к телу, словно вторая кожа.
— Грудь у тебя действительно необыкновенно красивая.
Она довольно растаяла, провела руками по мокрой ткани, по груди и закинула их назад.
— Нравится, писатель?
— Безумно. Как и ты сама.
Он быстро опустил руки на ее бедра и прильнул губами между ее ног.
От неожиданности она вскрикнула.
— Ах! Ах! Ты что, писатель? Не смей так делать!
Но он её уже не слушал.
Он впился в неё жадно, яростно — так, будто хотел высосать душу через самое чувствительное место. Язык работал жёстко, ритмично, безжалостно — всасывал, дразнил, давил. Она рефлекторно попыталась сдвинуть ноги, но он не просто не дал — раздвинул их шире, сильнее, до лёгкой боли в суставах, заставляя открыться полностью.
— Ай! Ай! Ай! Что ты делаешь?! — Она била ладонями по воде, брызги летели во все стороны. — Я так не могу! Подожди! Сделай паузу!
Он не слушал.
Каждое её движение сопротивления встречало его сталь — руки держали бёдра мёртвой хваткой, не позволяя ни миллиметра свободы. Она дёргалась, пытаясь вырваться, но он только сильнее вжимался лицом, заставляя принимать эту ласку, от которой тело сходило с ума.
— Это слишком! — крикнула она. — Подожди, я прошу!
И вдруг — отпустил.
Не полностью. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы она успела выдохнуть. Движения языка стали мягче, нежнее, почти лёгкими — едва касаясь, дразня, ублажая.
Напряжение схлынуло разом. Ноги, которые только что боролись, безвольно повисли в воде. Руки безвольно упали, пальцы разжались.
Из горла вырвался стон — низкий, глубокий, совсем не похожий на её прежние испуганные вскрики.
— Мммммм...
Он целовал её — с какой-то благодарностью, будто извиняясь. Гладил руками, успокаивая, возвращая к жизни.
— Ты что, сумасшедший, писатель? — прервала она тишину. — Так же нельзя.
Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. В этом взгляде не было ни капли раскаяния.
— Нельзя?! Почему? — тихо спросил он. — Тебе не понравилось?
Она хотела что-то сказать, возразить. Но осеклась.
— Ты... Нет... Понравилось...
В голове быстро проскочила мысль о том, что это сейчас было. Сначала такое бешеное, почти пугающее начало, от которого хотелось вырываться и бежать. А потом эта нежность, от которой кружилась голова.
— Но я не понимаю, что происходит.
— А зачем тебе понимать? Просто чувствуй. Я такой.
Он наклонился к ней. Легко провел по ее телу и поцеловал в живот. Ласково. Так, что внутри разлилось тепло.
— Ты можешь кричать. Ты можешь стучать. Ты можешь пытаться вырваться. Но я всегда верну тебя туда, где тебе очень хорошо. Ты будешь там, где тебе нужно.
— Откуда ты знаешь, что мне нужно? — возмутилась она.
— Я же тебе говорил: я писатель, я читаю людей.
Она хотела возразить, но он резко крутанул матрас, поймал её лицо ладонями и сладко поцеловал в губы.
— Целуешься ты очень страстно, — сказала она, когда он оторвался от неё.
Она ногой оттолкнулась от бортика, и матрас резко отплыл от него.
— Писатель, ты меня не испугаешь. Тебе кажется, что все люди — открытая книга? А это совсем не так.
Матрас медленно двигался по воде. Она непринуждённо болтала руками и ногами, потом повернула голову, взглянув на него.
— Знаешь, а за тебя я уже боюсь. Ты же влюбился с первого взгляда. Но сам даже не догадываешься — в кого. И не представляешь, куда тебя приведёт эта любовь. А я ведь... такая.
Она многозначительно замолчала и засмеялась.
Его лицо посерьёзнело.
— Что значит — такая? Какая такая?
— А что с лицом, писатель? Испугался? Страшно стало?
— Нет, — холодно отрезал он.
— Ох, ох, ох! Как потемнели твои глаза, писатель.
Она подплыла и взяла его за руку.
— Ладно, посмотрим, куда нас с тобой это приведёт. Но скажу честно: ты меня увлекаешь. Очень сильно.
Он смотрел на неё испытующе и внимательно.
— Не смотри так пронзительно, писатель. Мне не нравится, когда ты серьёзный.
Он взял её за руки и нежно потянул по воде.
— Я не серьёзный, я просто задумался о твоих словах. Для меня слова очень важны. Это мой основной инструмент. Кывылджим, давай попробуем построить наш мир на том, что мы сегодня точно знаем друг о друге.
— И что мы точно знаем?
— Я влюбился — это факт. Ты увлечена — это факт. Ты ничего не боишься, а у меня есть опасения. Посмотрим, куда нас это приведёт. И у меня есть идея.
Она спрыгнула с матраса.
— Какая? Рассказывай.
— Хочу отвезти тебя в одно место. Интересное.
— Куда?
— Не задавай лишних вопросов.
— Я же хочу знать.
— Ты же не любопытная. Увидишь своими глазами. Давай вылезать.
Он выпрыгнул из бассейна, протянул ей руку и ловко вытащил.
— Собирайся.
— Что значит собирайся? — Она опять сияла. — Переодеться надо?
Он окинул её взглядом.
— А ты собралась в этой мокрой рубашке на голое тело ехать? Я не против, можешь и так.
— Ты смешной, писатель. А если я действительно поеду так?
— Мне подходит. Не знаю, подойдет ли это городу.
Они рассмеялись.
Она побежала в дом. Легко, непринуждённо. Он снова поразился: ни одного лишнего вопроса, всё приняла как должное. Из дома донеслось её пение — она напевала, собираясь. И уже через несколько минут вылетела обратно.
Лёгкое платье, волосы собраны в высокий хвост, губы тронуты мягкой помадой. Ничего лишнего. Просто она. Живая. Свежая.
Такая.
«А какая — такая?» — мелькнуло у него в голове. Он поймал себя на том, что не может разгадать её до конца. Она сложнее, чем кажется. «Но я узнаю, что скрывается за этой лёгкостью. А может быть... может быть, там ничего и нет? Может, всё именно так, как она показывает? И я уже заложник своих романов, своих вечных поисков скрытых смыслов?»
— Ого, писатель! — она подбежала, сияя. — Ты уже обратно облачился в свой свадебный наряд? И продолжаешь отмечать?
Омер поставил бокал.
— Хочешь, тебе тоже налью?
— Давай немного.
Он наполнил и протянул ей.
— Я пока тебя ждал, — начал он, — думал...
— Так, и куда мы едем? — перебила она, но мягко, без напора. — Я про то: правильно ли я оделась? Долго ли нам быть в пути? Такие вот мелочи меня интересуют.
Она легонько прищурилась — готовая к любому ответу.
— Мы едем туда, где грязь, — сказал он. — Холодная грязь.
Она замерла на секунду. Потом удивлённо подняла брови.
— Ты серьёзно? Грязь и холод? Звучит не очень.
Покачала головой, отпила шампанское.
— Вот тут самое интересное, — оживился он. — Слова — они такие смешные. Я говорю «грязь». И что ты в этот момент представляешь? Я говорю «холодно». И что ты чувствуешь? Ведь эти слова могут передавать миллионы смыслов.
— И что же я там почувствую?
— Не знаю, — честно ответил он. — Но мне кажется, тебе понравится.
— Грязь? — она приподняла бровь. — Мне понравится грязь?
— Именно, — кивнул он.
— Ты меня заинтриговал, писатель.
Он улыбнулся. Взял её руку, чуть сжал пальцы, потом поднёс к губам и поцеловал.
— Знаешь, Кывылджим, люди живут в иллюзии, что они понимают друг друга. Им кажется: сказал слово — и всё ясно. А на самом деле каждый носит в себе свой личный словарь. Свою энциклопедию понятий. Вот я сейчас скажу «дом». И что это для меня? Для меня это запах книг, тишина, в которой можно творить. А ты? Что для тебя дом?
— Дом? — она задумалась, глядя куда-то в сторону. — Дом для меня... это очень много всего. Вот когда я купила этот, все стали говорить: «Наконец-то у тебя есть своё гнёздышко, теперь остепенишься». А я его купила, чтобы было куда возвращаться. Своё. Но не прятаться, понимаешь? Дом — это место, где можно быть любой. Где можно ходить голой, пить кофе в три ночи. Где тишина не давит, а обнимает. Где стены ждут и радуются, когда ты вернёшься, и принимают тебя любой.
Она прищурилась, посмотрела на него с хитрецой.
— Даже если ты пришла с чужим мужчиной, который спит в твоей постели, а утром задаёт много-много-много вопросов. Короче, дом — это свобода, понимаешь, писатель? Моя личная, неприкосновенная свобода.
— Вот видишь, — кивнул он. — Самое прекрасное и самое страшное в языке — это его неточность. Из-за неё люди ссорятся, расходятся, ненавидят. И из-за слов же — влюбляются. Потому что в этом расстоянии между сказанным и понятым помещается что-то огромное. То, что люди не могут иногда друг другу объяснить.
Он помолчал.
— Вот смотри. Я сейчас сказал тебе, куда мы едем. И мне интересно: ты наверняка о чём-то подумала.
— Если честно? — она усмехнулась. — Не думала.
— Ты прелесть.
— Я поняла, что ты меня хочешь запутать. Поэтому зачем мне думать? Я потом тебе обязательно скажу, понравилось мне или нет. Или ты сам сразу это увидишь. Но я согласна с тобой: слова — это очень сильная и очень опасная стихия. Не буду врать, меня обижают слова. Расстраивают. Разрушают. Обидные и неправильные. И, конечно, есть магия красивых и хороших слов. Это тоже подкупает. И иногда мы за ними бежим, даже не проверяя — просто доверяя. А это тоже неверно.
— Ты права, — сказал он серьёзно. — Люди привыкли разбрасываться словами, не придавая значения. А ведь в каждом звуке заложена огромная сила. Ты верно говоришь: одно слово может вылечить, а может выжечь дотла. И поэтому на авторах лежит огромная ответственность.
Моя задача — не просто сложить буквы в красивые слова, а слова — в предложения. Мне надо донести не само слово, а тот смысл, чистый смысл, который я в него вложил. Чтобы читатель не просто услышал, а почувствовал то же самое, что и я. В этом и есть мастерство — подобрать верную интонацию, не сфальшивить. Потому что если я ошибусь — суть исказится. А людям часто удобно слышать только то, что они хотят. Но когда у литератора получается убедить читателя, раскрыть свою мысль — это высшая награда.
— Безусловно, писатель. Но реальность совсем иная. Мы все заложники своих личных словарей. Как будто каждый из нас заперт в своей комнате. Мы часто видим: люди кивают друг другу, улыбаются, а потом начинают спорить.
— Верно. Это трагедия нашего мира. Мы можем говорить на одном языке, но слышать разные вещи. Вот, например, моя «верность» может быть для кого-то «пленением». Твоя «свобода» — моим «одиночеством». А моя «забота» стать твоей «клеткой». И ты даже не сразу поймёшь, где кончилось одно и началось другое.
— Писатель, — она рассмеялась. — Так можно всё перевернуть. Я предлагаю уже выдвигаться в «грязь». Я уже поняла: когда ты садишься на стул «писателя», тебя не остановить.
— В точку, — улыбнулся он, встал и протянул ей руку. — Ты даже не представляешь, как сильно я влюблен в эту твою лёгкость. И интересно однажды увидеть, что будет, если она исчезнет. Поехали.
