Признание.
— Удивила, — тихо сказал он. — Очень. Можно снять с тебя кепку? Чтобы видеть лицо.
Она аккуратно сняла, поправила волосы и посмотрела на него снизу вверх.
— Я не езжу к незнакомым женщинам. Не ночую в чужих домах. Не просыпаюсь и не пью кофе, как будто так и надо. Я не представлял, чтобы рядом со мной проснулась женщина и не удивилась тому, что произошло.
— Я же знала, что ты у меня.
— Было ощущение, что мы знакомы, но всё равно всё странно. Наверное, впервые в жизни я не совсем понимаю, что происходит. А я писатель. Я обычно всё знаю.
Она молчала, слушая.
— Знаешь, я сейчас стою здесь, на твоей кухне, разговариваю с тобой. И у меня с одной стороны ощущение, будто я тебя всегда знал. С другой — я никогда с таким в жизни не сталкивался. И не могу понять, чего сейчас в моей голове больше.
— Наверное, так бывает.
— Наверное. Но со мной никогда такого не было.
Он провёл рукой по её плечу, едва касаясь.
— Я не понимаю, что происходит. Но мне всё равно. Я лишь хочу быть здесь. — Он посмотрел ей в глаза. — С тобой. Я стоял и мне нравилось смотреть, как ты раскладываешь продукты. Как прячешь улыбку. И как вздрогнула, когда я подошёл сзади. Всё это... оно мне нужно. Зачем — не знаю.
— Ты, кажется, влип, писатель. — Она посмотрела на него из-под лобья и загадочно улыбнулась.
— Похоже на то, — кивнул он, не отводя взгляда.
Она выскользнула из его рук и ловко переместилась к столу, к другим пакетам.
— Я сейчас буду готовить нам завтрак. А ты садись и рассказывай про свою книгу.
— От завтрака не откажусь. Я, правда, здесь тебе не особо помощник. Не умею и не люблю готовить. Но если скажешь чем помочь — помогу.
— Я всё сделаю сама.
— Я вчера пришёл в бар работать, — начал он неспешно. — У меня так всегда: сажусь в укромное место, заказываю что-то слабоалкогольное и изучаю обстановку. Люди — как открытая книга, если умеешь читать. И всегда очень интересно. Кто с кем знакомится, кто сбегает от одиночества, кто ищет приключений. Я часами могу наблюдать. Потом на сцену вышла ты. Я даже не понял сначала, что случилось. Всего лишь звук твоего голоса — он прошёл сквозь меня. Я не случайно сказал, что у тебя очень красивый голос. Это действительно так. И я перестал замечать всех остальных. Всё внимание перешло на тебя. Я перестал видеть всех этих людей, за которыми пришёл следить.
— У меня неплохой голос, но не такой уж особенный. Почему ты так обратил на меня внимание?
— Не знаю, — он усмехнулся. — У тебя ещё манера своеобразная. Ты пела так, будто тебе всё равно, слушают тебя или нет. Будто ты не для них пела.
Кывылджим опять посмотрела на него внимательно.
— А может быть, я пела для тебя?
— Именно! — чуть оживлённо сказал он. — Я так и почувствовал. И в этом было что-то невероятное. Ты такая свободная. Ты не пыталась понравиться. Ты просто была. И я больше не мог оторвать взгляда ни от тебя, ни от твоего пения.
Она продолжила возиться на кухне: нарезала помидоры, разбила в мисочку яйца, взболтала вилкой. Всё делала спокойно, без лишних движений, будто готовка была для неё привычным, но не главным.
Омер подошёл к ней и положил руку на спину.
— Можешь дать мне стакан? Я хочу воды.
Она быстро открыла шкаф и протянула ему. Он налил и продолжил:
— Я смотрел, как ты двигаешься, как закрываешь глаза на высоких нотах, как потом открываешь и смотришь в зал. И мне показалось, что ты смотришь на меня. Ты как будто разговаривала со мной. А когда ты меня заметила?
— Когда ты подошёл ко мне. В конце. Мне показалось, твоё лицо знакомым. И может быть, когда я пела и смотрела в зал, я и правда смотрела на тебя. Но я не фиксировалась.
— А у меня было устойчивое ощущение, что ты поёшь для меня. Только для меня. Что ты смотришь на меня, что тебе не всё равно. И когда я спросил, как тебя зовут, ты с этой своей лёгкостью быстро ответила. А дальше пошёл этот твой необыкновенно простой и открытый диалог. И когда ты меня прямо спросила, чего я хочу, я так же прямо ответил: хочу тебя. И ты вдруг сказала: поедем ко мне, я живу одна. И опять всё было так легко.
— Зачем жить сложно? Я же понимала, зачем ты подошёл. Ты симпатичный.
У тебя открытое, доброе лицо. Ты мне понравился. Вот и предложила.
— Опять ты сейчас говоришь — всё так элементарно. Меня это поражает.
Она поставила сковороду на стол, разложила тарелки, вилки. Всё спокойно, будто делала это для них тысячу раз. Села, положила кусочек помидора в рот и сказала как бы между делом:
— Знаешь, я вот и не помню почти ничего, что было ночью.
Он замер с вилкой в руке.
— В смысле — не помнишь?
Она пожала плечами:
— Ну, мы выпили, разговаривали. Потом поехали сюда. Я вообще после вина плохо запоминаю.
Он смотрел на неё, пытаясь понять, шутит она или нет. Но лицо оставалось спокойным, даже немного отрешённым. Она зацепила вилкой кусочек омлета.
— То есть ты... не помнишь, как мы... что было?
— А что, было что-то особенное? — Она подняла на него глаза, и в них мелькнул смех. — Расслабься, писатель. Я шучу.
— Ты необычная. Это самое подходящее слово.
— Я знаю. — Она улыбнулась. — Ешь давай, а то остынет.
Он смотрел на неё и уже не понимал, как реагировать.
— А если серьёзно? — переспросил он.
— Что — серьёзно?
— Ты правда не помнишь, что между нами было?
— Может, помню, а может, и нет. — Она отправила в рот ещё кусочек. — Омер... какое редкое имя. У меня не было мужчин с таким именем.
Он опять вскинул брови.
— Потом поговорим. Ешь.
Он наконец поднёс вилку ко рту, прожевал.
— Как? — спросила она, с интересом наклоняя голову.
— Вкусно, — ответил он рассеянно, глядя на неё.
— Ты серьёзно?! — Она рассмеялась. — Ты хоть что-нибудь сейчас чувствуешь, писатель, кроме... — Она повела рукой в воздухе, — ...кроме...
— Кроме чего?
— Кроме того, что у тебя сейчас в голове?
— Наверное, нет.
— Я так и думала. — Она опять засмеялась, отодвигая тарелку. — Я, кажется, посолила два раза. А ты даже не заметил, что всё пересолено.
— Мне понравилось. Есть примета: когда женщина пересаливает...
— Когда?
— Когда влюбилась...
— Ого, куда мы пришли, писатель? — Она лукаво сощурилась. — Слушай, а ты когда собираешься уезжать?
Он снова растерялся от прямого вопроса.
— Я не хочу уезжать. Я хотел бы с тобой целый день провести. Если ты не возражаешь.
Она склонила голову к плечу, изображая задумчивость. Постучала пальцами по столу, делая вид, что тщательно взвешивает.
— Хм... целый день — это много. Я обычно к вечеру устаю от новых людей.
Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но она перебила:
— Но ты мне кажешься каким-то... неновым. Как будто мы когда-то встречались и знаем друг друга. — И тепло улыбнулась. — Ты мне нравишься. Ладно, уговорил. Остаёшься.
Она откинулась на спинку стула и посмотрела на него с лёгким вызовом.
— Но предупреждаю сразу: я непредсказуемая.
— Это я уже понял.
— Сама не знаю, что со мной в следующую минуту случится. Могу захотеть танцевать. Могу захотеть молчать. Я не такая, как все.
— И это я уже понял.
— Но ты даже не представляешь, насколько! — Она подалась вперёд. — Со мной может быть трудно. Я сама с собой иногда не справляюсь. Так что подумай, пока не поздно.
— Я уже подумал.
— Зря, писатель. — Она покачала головой, но глаза смеялись. — Теперь пеняй на себя!
Он не мог сдержать улыбку, которая расползалась по лицу.
— Послушай, удивительная женщина. Раз ты не помнишь, что было ночью, может, мне стоит тебе напомнить прямо сейчас? Пока ты не пьёшь вино, чтобы в твоей памяти зафиксировались эти прекрасные мгновения.
Она приподняла бровь, оценивая.
— Ты сейчас так скромно о себе? — усмехнулась она.
— А то потом будешь жалеть, что детали стёрлись.
— Жалеть?
— Конечно.
Она засмеялась и легонько толкнула его в плечо.
— Ты нахал, писатель.
— Зато честный. Может, самый честный из всех, кого ты привозила домой.
— Ты первый, кого я привезла домой, — парировала она.
— Тем более, — он пододвинулся ближе.
— Господи, какой ты! — Она покачала головой, но щёки порозовели. — А ты вообще умеешь красиво ухаживать за женщинами? — В глазах опять заплясали смешинки. — Или только разговоры умеешь разговаривать? Про сюжеты, про героинь, про то, какие они загадочные. А в жизни что?
— Ты сейчас проверяешь меня?
— Проверяю, — кивнула она. — Ты же писатель. Должен уметь не только придумывать, но и воплощать. А иначе какой из тебя романтик?
— А кто сказал, что я романтик?
— Тот, кто час назад признавался, что впервые в жизни не понимает, что происходит... что-то про то, что хочет быть ряяядом... — Она выделила последние слова, чуть растягивая. — Это очень по-романтичному. Подозрительно даже.
— Подозрительно?
— Ага. Сладко, гладко, прямо как в книжке. А вдруг ты это всё сейчас репетируешь? Для новой главы?
Он рассмеялся.
— Ты первая, кого я не репетирую.
— Ого! Комплимент? Уже прогресс.
— Я вообще много чего могу. — Он наклонился к ней и взял её руку. — Просто обычно не спешу показывать. Но для тебя... могу сделать исключение.
— Что ты умеешь? — Она не отступала.
Он начал большим пальцем гладить её кисть.
— Умею слышать, когда молчат. Умею смотреть, когда отворачиваются. И умею быть рядом.
Он переплёл их пальцы.
— Это красиво, — тихо сказала она, глядя на переплетённые руки. — Словами. А на деле?
— На деле... — Он поднёс её руку к губам и поцеловал, не отводя взгляда. — На деле проверяется только временем.
— Уходишь от ответа, писатель?
— Я предлагаю не торопиться.
— А если я не люблю ждать?
— А если я люблю, чтобы женщина ждала?
Она рассмеялась и высвободила руку.
— Ладно, один — один. Но имей в виду: я запоминаю не только хорошее. Я запоминаю всё.
— Ты только что сказала, что не помнишь, что было ночью.
— Не лови меня на слове. Это тебе не поможет.
Она посмотрела на него долгим, чуть прищуренным взглядом, потом медленно отодвинула чашку, облизала губы — случайно или нарочно, невозможно было понять.
— Тогда пошли в спальню, писатель.
— Идём!
— Ты такой дерзкий! Решил меня завоевать? Угрожаешь, что напомнишь, как было? — Она встала и остановилась прямо перед ним, глядя сверху вниз. — Ну так давай. Напоминай.
Он поднялся и провёл рукой по её щеке.
— Ты серьёзно?
— А ты боишься?
Вместо ответа он взял её за руку и повёл из кухни.
