Наваждение.
Ровно через два часа он вошёл. Кывылджим лежала на шезлонге у бассейна, лениво перелистывая страницы его книги. Омер шёл к ней через лужайку — в руках у него был бумажный пакет, из которого торчали горлышки четырёх бутылок шампанского, запотевших от холода а, в другой руке — букет. Сам он был одет в белую рубашку и песочные брюки. Он остановился в паре метров от неё, улыбаясь, как мальчишка.
— Я вернулся. Как обещал.
Она села, свесив ноги, и окинула его долгим взглядом.
— Что происходит, писатель?
Он протянул ей букет — огромный, пышный. Белые пионы, кремовые розы, веточки гипсофилы и несколько длинных стеблей эустомы, нежно-розовых. Она поднялась и взяла его в руки.
— Ох, — выдохнула она. — Это же почти свадебный букет.
— Я знаю, — просто ответил он.
Она подняла на него глаза, прижимая цветы к груди.
— Почему такой?
— Потому что ты такая. — Он провёл пальцем по лепестку белого пиона. — В моей голове. При всей этой твоей «живу как хочу» в тебе есть что-то невероятно ясное и чистое. Ты не врёшь. Ни мне, ни себе. Ты открыта, как этот букет.
Она взглянула на пакет.
— А шампанское нам зачем? Да ещё так много. Что мы будем отмечать?
— Будем пить, пока не кончится, — засмеялся он. — А там будет видно.
Он поставил пакет на газон и достал маленькую коробочку из тёмно-синего бархата. Кывылджим замерла.
— Это ещё что такое?
— Это... — он вдруг заволновался, чего с ним давно не случалось. — Открой.
Она взяла коробочку, подняла крышку. Внутри лежало кольцо — тонкий ободок из белого золота с небольшим сапфиром.
— Сапфир, — тихо сказала она. — Мой любимый камень. Откуда узнал?
— Я писатель, — улыбнулся он. — Я должен уметь читать людей.
Он взял у неё коробочку, достал кольцо и, глядя ей прямо в глаза, надел на палец. Оно легло идеально, будто всю жизнь там и было.
— Ты дурачок, писатель? — изумлённо воскликнула она. — Надевают кольцо невесте, а не случайной женщине из бара.
— Ты не случайная, — ответил он просто. — Ты та самая. Я подумал: ты говорила, что не любишь сложности. Что жизнь их и так подкидывает. За эти часы, что мы вместе, я понял всё, что нужно было понять. Я не знаю, как это называется — любовь с первого взгляда, судьба, совпадение. Кывылджим, я не знаю, веришь ли ты в судьбу. Я раньше не верил. Думал, что всё в жизни — цепочка случайностей, которые мы сами выстраиваем в сюжет. Но сейчас я понял, что есть вещи, которые не нужно объяснять логикой. Я пришёл в тот бар не писать, не наблюдать. Я пришёл туда, чтобы встретить тебя. Тогда я этого не знал. Теперь — знаю.
— Ты сейчас произносишь какую-то главу из своего романа? — растерянно спросила она.
— Нет, этот роман я пишу прямо сейчас. Любовь с первого взгляда — это про узнавание. Про то, что смотришь на человека и понимаешь: я тебя знаю. Я тебя всегда знал. Просто не встречал раньше. Ты же сама сказала, что у тебя есть ощущение, будто ты меня знаешь.
— Я сейчас растерялась и не знаю, что говорить. — Она покачала головой. — Ты правда говоришь про любовь?
— Да. Именно. Любовь — это когда ты встречаешь человека, и он становится твоим домом. Даже если вы встретились вчера. Смотришь на него и понимаешь, что больше никогда не хочешь жить без него. Я не знаю, как это объяснить рационально, но я чувствую, что ты — та женщина, которая мне нужна. Рядом с тобой я почувствовал, что я настоящий.
У Кывылджим навернулись слёзы на глаза.
— Писатель, всё, остановись!! Я боюсь твоих слов.
— Бояться нечего. Прислушайся к своему сердцу.
Он поднёс её руку к губам и поцеловал.
— Выходи за меня замуж. Прямо сейчас.
— Ты правда так думаешь? Всё, что сейчас сказал?
— Я не думаю. Я знаю.
Она помолчала, потом чуть сжала его пальцы.
— Я не знаю, что сказать. — У неё выкатились слёзы. — Но я согласна, писатель!
Она улыбнулась — той самой улыбкой. Он взял её за подбородок.
— Ради этой улыбки я готов на всё.
Она вытерла слёзы пальцами.
— Ну, открывай шампанское тогда, — сквозь слёзы сказала она. — Я уже не понимаю — может, ты и правда маньяк?!
— Ты прелесть! Я люблю тебя.
Омер наклонился и достал из пакета бутылку.
— Хотя нет, подожди, я сейчас мигом. И заодно принесу бокалы. У меня есть идея! — крикнула она, уже подбегая к дому.
— Ни на секунду не сомневался! — бросил он ей вслед, смеясь.
Она вернулась через несколько минут. Поверх купальника на ней была огромная белая мужская рубашка, застегнутая только на две пуговицы посередине — и те не совпадали. Рукава небрежно закатаны. На голову она повязала белую ажурную косынку, губы накрасила ярко-красной помадой. В одной руке она держала два бокала, в другой — мишку. И была босая.
— Ты такой элегантный жених. И я подумала: невеста тоже должна быть в свадебном платье! — Она покрутилась.
— Красивая! А это кто у тебя в руках?
— Наш свидетель. Какая свадьба без него?
— Почему один? Что, ни белочки, ни зайчика с ним не будет?
Она громко рассмеялась.
— Мы же не в зоопарк идём расписываться. Это мой друг. Теперь ещё и свидетелем будет.
Она протянула ему бокалы.
— Наливай, новоиспеченный муж.
Он разлил шампанское, подошёл к ней вплотную. Она перехватила свой бокал, и он обнял её за талию, прижимая к себе.
— Ты согласна быть со мной и в горе, и в радости?
— Согласна, — сразу ответила она, глядя ему прямо в глаза.
Он чуть отстранился, взял её руку с бокалом в свою и посмотрел так торжественно, будто они стояли не у бассейна, а в сверкающем зале дворца.
— Я, Омер, беру тебя, Кывылджим, в законные жёны. Обещаю любить и уважать тебя, заботиться о тебе, быть с тобой и в счастливые дни, и в трудные. Обещаю хранить верность тебе — и только тебе — до конца своих дней.
У неё на глазах выступили слёзы.
— Господи, писатель... Откуда ты это всё берёшь?
— Из самого главного места, — он коснулся губами её лба. — Из сердца.
— А теперь ты, — негромко сказал он, глядя на неё так, будто видел впервые — и одновременно всю жизнь. — Скажи мне.
Она перевела дыхание.
— Я, Кывылджим, беру тебя, Омер... — начала она, и голос её дрогнул. — Боже, я нервничаю. — Она на мгновение закрыла глаза. — Беру твои утренние вопросы, когда ты ещё не проснулся, а уже хочешь меня понять. Беру твои книги, которые ты будешь писать по ночам, и обещаю не мешать, даже если буду скучать. Беру твою безумную смелость — отдать сердце женщине, которую знаешь меньше суток. И взамен отдаю тебе свою лёгкость.
Она быстро чокнулась, поднесла бокал к губам и стала пить шампанское, не отрывая взгляда от его глаз.
— Ты невозможная! — восхищённо произнёс он.
— Знаю. И ещё обещаю петь для тебя. Даже если в зале будет тысяча человек, ты всегда будешь чувствовать: это для тебя. — Она помолчала, потом добавила совсем тихо: — С тобой я перестала быть странной. Я стала особенной. Спасибо тебе за это, писатель.
Он залпом выпил бокал, притянул её к себе и поцеловал — долго, крепко, а мишка-свидетель оказался зажатым между ними.
Она первой оторвалась от его губ, но не спеша отстраняться — замерла, глядя на него.
— Я так растрогана, — сказала она, хлопая глазами. — Боюсь, что сейчас начну плакать. А мне не свойственно плакать, писатель. Поэтому давай веселиться.
— Тогда танцуем, — он протянул ей руку. — Свадебный танец.
— Свадебный танец! — подхватила она и, схватив мишку, сунула ему в руку. — Подержи свидетеля. Я мигом.
— Какая же ты суета!
Но она уже пулей умчалась в дом и через секунду вылетела обратно с портативной колонкой. Пальцы быстро забегали по экрану.
— Ставлю мою любимую! — крикнула она, поднимая голову. Sezen Aksu.
Понеслись первые аккорды.
— Ты представляешь, я узнаю эту песню. Ты её пела в баре.
Кывылджим отбросила телефон в сторону, выпрямилась и, глядя на него, запела в полный голос. Он подошёл к ней и галантно пригласил на танец, подав руку. Они закружились. Он притянул её к себе, и они не отрывали взгляда друг от друга.
— Я же говорил тебе, ты очень красиво поёшь. А я хорошо танцую. Мы идеально дополняем друг друга.
— Мы необычная пара. Но сейчас очень счастливая, — быстро добавила она, продолжая петь.
В следующую секунду он крутанул её — легко, изящно. Белая рубашка взметнулась, открывая ноги. Она сделала полный оборот и снова оказалась в его руках, прижатая к груди. Он наклонился и, не останавливая движения, поцеловал её руку чуть выше запястья. Они двигались в ритме, который задавала мелодия, — то плавно, то зажигательно. Он подхватывал её под талию, кружил, опускал и снова ловил. И каждый раз, когда она возвращалась в его объятия, он целовал её — то в висок, то в плечо, то в кончики пальцев. Она пела, глядя на него сияющими глазами.
Когда песня стихла, они остановились, прижавшись друг к другу. Её грудь вздымалась от быстрого танца, дыхание чуть сбилось от пения.
— Твои глаза сияют необыкновенно.
— Ты балуешь меня своими комплиментами.
— Это было... — начал он.
— Это было только начало, — перебила она, улыбаясь. — У нас с тобой впереди большая свадебная вечеринка.
И она заливисто засмеялась.
Она откинула голову, смеясь, а когда опустила лицо — поймала его взгляд. В её глазах ещё плясали озорные искры, но дыхание уже выровнялось.
— Наливай, писатель, — она протянула ему бокал. — У нас такое грандиозное событие.
— Голубка, — усмехнулся он, разливая шампанское. — А ты завтра вспомнишь, что сегодня была свадьба? А то говорила, что когда пьёшь вино, ничего не помнишь.
— Так сейчас не вино, — она поднесла бокал к губам. — Сейчас шампанское. Это совсем другое.
Он сел в шезлонг.
— И что, шампанское лучше для памяти?
— Не знаю! — весело засмеялась она. — Проверим! — И плюхнулась к нему на колени. — Слушай, писатель, давай играть в игру! Будем задавать друг другу вопросы и отвечать. Честно.
— Опасно, — прищурился он. — Но интересно. Давай, начинай.
— Вопрос номер раз, — она подняла палец вверх. — Утром, когда ты проснулся, ты правда подумал, что я ничего не помню про ночь? Признавайся.
— Была такая мысль. На пару мгновений.
— Ах ты! — она толкнула его в грудь. — То есть ты допускал, что я мало того что привожу незнакомца к себе в дом, но ещё и ничего не помню?
— Ну-у-у, — он развёл руками. — Это были твои слова.
— Но не до такой же степени! Ладно, теперь ты, — кокетливо сказала она.
Он отпил шампанское, делая вид, что задумался.
— Ты будешь меня ревновать?
Она удивлённо приподняла брови.
— Ревновать? Это совсем не в моём характере. Ты серьёзно, писатель? Это скорее к тебе вопрос — как ты будешь справляться. Я же певица. Всё время в баре. Вокруг меня мужчины. Самые разные. Писатели, — она показала на него рукой, — поэты, хулиганы, рокеры — она подняла глаза вверх, — может быть, учёные. Все сидят и смотрят на меня. И кто там ещё бывает — неизвестно кто. Так что давай, ты признавайся. Будешь ревновать?
Он перехватил её руку и поцеловал в ладонь.
— Буду! Бешено! Но это мои проблемы.
— Ну ты знай, писатель, я хорошая. Я не веду себя некрасиво. И если ты мой муж, у тебя не будет поводов.
Он помолчал, поглаживая большим пальцем её ладонь. Потом поднял глаза и усмехнулся.
— Знаешь, о чём я сейчас подумал? Я вот больше беспокоюсь за них. За тех самых, которых ты перечислила. Которые будут к тебе подходить.
Она закрыла рот рукой и захихикала.
— Ты что, будешь их бить? Ты драчун, писатель?
— Не без этого.
Она обняла его за шею.
— Это так мило! Ладно, тебе засчитывается ответ. Теперь опять я.
Она допила шампанское одним глотком, поставила бокал на столик и подалась к нему так близко, что он почувствовал её дыхание.
— Вопрос номер три. — Она выдержала паузу. — Писатель, ты в занятиях любовью консервативен?
— В каком смысле? Я не понял вопрос.
— В прямом. Только в спальне? — она рассмеялась. — Только в миссионерской позе? Или как?
Он медленно провёл пальцем по её плечу, потом по шее, остановился на подбородке, чуть приподнимая её лицо. Сыграл глазами — слегка прищурил, потом распахнул.
— Певица, — голос его стал тягучим. — Ты сейчас заходишь на опасное поле. Ты уверена, что хочешь знать, какой я?
— И какой же? — не отводя взгляда, решительно спросила она.
Он наклонился к самому её уху.
— Я тот, кто любит тишину. Когда женщина не может говорить. И слышно только, как она дышит. — Он сделал паузу. — И стонет.
Она замерла.
— Мне мало спальни. — Он чуть отстранился, заглянув ей в глаза. — Я тот, от кого у женщин дрожат колени. — Он провёл пальцем по её ключице, едва касаясь. — Я тот, кто может сделать...
Кывылджим смотрела на него, не моргая. В её глазах мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли испуг, то ли и то и другое сразу.
— Ты не напугаешь меня, — прошептала она. — Я ничего не боюсь.
Она вдруг вскочила с его колен, сверкнула глазами и побежала к бассейну.
— Догоняй, писатель!
И нырнула прямо в рубашке.
Он сорвался с места, ни секунды не думая. Два шага до бортика — и длинный, красивый нырок, почти без брызг. Под водой открыл глаза. Рванул вперёд прямо к ней. Обхватил её ноги и резко вынырнул.
Она взлетела над водой. Коленями упёрлась ему в грудь, откинулась назад, раскинув руки в стороны. Мокрая, счастливая, живая, настоящая. Он держал её над водой — надёжно, чтобы она чувствовала себя легко. Рубашка облепила тело, став почти прозрачной. Она довольно прикрыла глаза, и улыбка алая сверкала на её лице.
— Ты бестия, певица, — произнёс он, и голос его был бархатный, обволакивающий.
Она легко соскользнула вниз, прямо в его объятия. Её руки прямыми линиями скрестились у него за шеей, переплетаясь в замок. Он прижал её к себе, их лбы соприкоснулись. Они замерли, глядя друг другу в глаза.
— Ты же серьёзный человек, писатель. А прыгаешь в бассейн в одежде, — она потёрлась носом о его нос.
— Ты мне вскружила голову. И разум отступил на второй план.
— То есть ты правда в меня влюбился?
— Влюбился? — руки, обвитые вокруг её талии, одним коротким рывком прижали её. Их тела столкнулись под водой. — Это мы уже проехали. Я люблю тебя, Кывылджим.
Улыбка не сходила с её лица — блаженная, тёплая. Он поднял руку и бережно положил ладонь на её щёку. Она чуть склонила голову, прижимаясь — доверчиво, благодарно — и слегка потёрлась о его руку. Он чуть касаясь провёл большим пальцем по её губам, смахивая капельки воды.
— Эти губы. Яркие, красивые. Которые так много говорят. И так манят меня.
Она прикусила губу и взглянула на него вопросительно.
— Писатель...
— Ш-ш-ш... — он приложил палец к её губам. — Давай целоваться. Всё остальное потом.
Она подалась вперёд и сама прильнула к его губам — мягко провела языком по его верхней губе. Отстранилась на мгновение. И снова поцеловала — уже смелее, требовательнее. А в третий раз он приник к её губам глубоко, жадно, не отпуская. Её пальцы нырнули в его волосы, он стиснул её бёдра. Она изогнулась, прижимаясь к нему всем телом.
И поцелуй перерос в то самое, когда два человека не могут оторваться друг от друга. Они целовались, переплетались, притягивали, обнимали — но губы и языки не размыкались.
