Глава 41
Прошло три дня. Три дня тишины, бумажной волокиты и медленного, осторожного возвращения к жизни. Полиция закрыла дело о побеге Минджуна, признав его смерть самоубийством при попытке задержания. Тело забрали в морг, и ни один человек не пришёл за ним — ни родственников, ни друзей, ни соратников. Серебряный браслет, который Сынмин подобрал с пола, приобщили к делу как вещественное доказательство. Больше он никому не был нужен.
Хёнджин первые сутки не отходил от Минхо. Он проверял замки, лично допрашивал охрану, усилил посты и только на второй день позволил себе уснуть больше чем на три часа. Минхо не спорил — он понимал, что Хёнджину нужно время, чтобы унять внутреннего зверя, который всё ещё рвался наружу.
На третий день солнце взошло особенно яркое, залив особняк золотом, и в воздухе запахло настоящим теплом. Весна окончательно вступила в свои права, и где-то в саду уже зацвели первые пионы.
Именно в это утро Чонин, ворвавшийся в общую гостиную с планшетом и корзинкой мандаринов (куда же без них), заявил:
— Я всё решил. Нам нужен пикник.
— Что? — Сынмин, сидевший с чашкой чая у окна, приподнял бровь.
— Пик-ник, — по слогам повторил Чонин. — Природа, свежий воздух, речка, солнце. Мы все чуть не погибли, мы все устали, мы все заслужили отдых. Я нашёл идеальное место — лес за городом, там есть поляна у ручья, и сегодня будний день, так что людей почти не будет. Поехали! Все! Даже ты, Сынмин. У тебя отпуск, ты не можешь отказаться.
Сынмин открыл рот, но осёкся. Он действительно был в отпуске — первом за последние два года. Чонин воспользовался его замешательством и повернулся к остальным:
— Хёнджин? Минхо? Феликс? Чанбин? Бан Чан? Вы со мной?
Хёнджин, сидевший на диване и лениво перебиравший пальцы Минхо, поднял глаза.
— Пикник? — переспросил он с лёгкой усмешкой. — Ты серьёзно?
— Абсолютно! — Чонин сверкнул глазами. — Вы оба выглядите так, будто вас переехал грузовик. Всем нужен отдых. Джисон уже согласился, он будет через час. Феликс, ты же поедешь?
Феликс, стоявший у книжного шкафа, обернулся. Его взгляд задержался на Чонине, и в нём мелькнуло что-то тёплое.
— Поеду, — сказал он спокойно. — Если ты перестанешь орать.
— Я не ору, я вдохновляю!
Минхо, всё ещё немного бледный после пережитого, но уже вернувший себе прежнюю колкость, хмыкнул:
— Ладно. Пикник так пикник. Но если ты опять принесёшь мандарины...
— Я принесу мандарины! — радостно подтвердил Чонин. — И булочки с корицей. И чай в термосе. И пледы. Это будет лучший пикник в истории!
Через два часа они были на месте.
Лес встретил их прохладной тенью и запахом хвои. Дорога, петлявшая между старых сосен, вывела к широкой поляне у небольшой речки — прозрачной, с каменистым дном и тихим журчанием воды. Солнце заливало всё вокруг, и в его лучах трава казалась почти изумрудной. Птицы перекликались в кронах, где-то далеко куковала кукушка.
Бан Чан и Чанбин расстелили на траве несколько плотных пледов. Джисон, который приехал на своём мотоцикле и чуть не опоздал, вывалил из рюкзака гору еды: кимпаб, рисовые шарики, куриные крылышки в соевом соусе, овощные палочки и, разумеется, бананы. «Для настроения!» — заявил он. Чонин, счастливый до невозможности, расставлял термосы с чаем и кофе, попутно рассказывая Феликсу о том, как в одной дораме герои точно так же устроили пикник, и это был поворотный момент сюжета. Феликс слушал, и на его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка.
Сынмин, к собственному удивлению, расслабился. Он сидел на пледе, привалившись спиной к стволу старой берёзы, и смотрел, как речка бежит по камням. Чанбин устроился рядом с ним и что-то тихо обсуждал — не о работе, а о какой-то книге, которую оба недавно прочитали. Это было странно и приятно.
Хёнджин и Минхо сидели чуть поодаль, на краю поляны, где трава спускалась к самой воде. Минхо снял обувь и опустил босые ноги в ледяную воду, шипя от удовольствия. Хёнджин сидел рядом, обнимая его за плечи, и смотрел, как солнечные зайчики пляшут на поверхности ручья.
— Хорошо, — сказал Минхо тихо. — Просто... хорошо.
— Согласен, — ответил Хёнджин. — Я уже забыл, когда чувствовал что-то подобное.
— Я тоже.
Они замолчали, слушая воду и ветер. Где-то за спиной смеялся Джисон — кажется, он пытался научить Чанбина кидать камешки «блинчиками» по воде, и у Чанбина получалось на удивление хорошо. Чонин снимал всё на телефон, приговаривая «для истории», а Феликс сидел рядом с ним, подставив лицо солнцу, и выглядел непривычно умиротворённым.
— Ладно! — Чонин вдруг подскочил и захлопал в ладоши. — Внимание! У меня кое-что есть.
— Опять стишок? — угадал Джисон и заржал.
— Да! — гордо подтвердил Чонин, ничуть не смутившись. — Я написал его сегодня ночью. Он... ну, он про всё, что случилось. Про Минджуна. Про нас. Можно?
— Читай, — разрешил Хёнджин.
Чонин откашлялся, достал из кармана сложенный листок и начал читать. Его голос звучал тихо и серьёзно — без обычной трескотни:
Главный злодей оказался слабак.
Он выбрал уйти, испугавшись расплаты.
Он думал, что смерть — это знак,
Что он победитель, а мы — виноваты.
Но суицид — это не выход, нет.
Это бегство от боли, от страха, от света.
Он так и не выбрал хороший путь,
Хотя много раз ему давали советы.
Он хотел, чтобы выбрали только его,
Но сам не умел выбирать любовь.
Он цеплялся за прошлое, словно за лёд,
И растаял, не сдавши последнюю кровь.
А мы остались. Мы дышим. Мы здесь.
Мы выбрали жить, несмотря на потери.
И это — победа. И это — не лесть.
Мы выбрали дверь, а не призрак за дверью.
Когда он закончил, на поляне повисла тишина. Даже ручей, кажется, журчал тише. Джисон перестал жевать банан и замер с открытым ртом.
Первым заговорил Сынмин. Он снял очки, протёр их и сказал:
— Не знал, что ты умеешь писать. Это... хорошо. Правда.
— Я тоже не знал, — признался Чонин и смущённо потупился. — Оно как-то само.
Феликс взял его за руку — просто и без слов. Чонин поднял глаза, встретился с ним взглядом, и на его щеках вспыхнул румянец.
— Ладно, поэт, — прервал затянувшуюся паузу Хёнджин и взял с пледа бутылку сока. — Давайте выпьем за это.
— У нас нет алкоголя, — заметил Минхо.
— Зато есть сок. И хорошие люди. И мир над головой. Разве этого мало?
— Не мало, — согласился Минхо и поднял свой стаканчик.
Все потянулись к пледу. Чанбин разлил по стаканам яблочный сок. Чонин, всё ещё сжимавший листок со стихом, бережно сложил его и убрал в карман. Феликс, заметив это, чуть улыбнулся.
— За нас, — сказал Хёнджин.
— За нас, — эхом отозвались остальные.
Стаканчики столкнулись с глухим пластиковым стуком. Где-то в лесу запела птица, и ветер принёс запах цветущей черёмухи. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и золотой, но уходить не хотелось. Потому что здесь, на этой поляне, среди сосен и ручья, они наконец-то чувствовали себя не просто командой, не просто союзниками, а семьёй. Странной, собранной из обломков мафии и полиции, любви и потерь, но настоящей. Живой. И это было важнее всего.