Глава 36
Особняк постепенно затихал. Шаги в коридорах становились всё реже, голоса — тише, и вскоре огромный дом погрузился в ту особую, уютную тишину, которая наступает только тогда, когда все дела закончены, все опасности позади и можно наконец выдохнуть.
Хёнджин и Минхо поднялись в хозяйскую спальню на втором этаже. Комната была выдержана в тёмных, благородных тонах: стены цвета мокрого асфальта, тяжёлые шторы из тёмно-синего бархата, широкая кровать с резным изголовьем и постельным бельём, пахнущим лавандой и свежестью. Хёнджин помог Минхо лечь, аккуратно подложил подушки под его спину и больную руку, укрыл одеялом до подбородка. Потом разделся сам, оставшись в свободной домашней рубашке и мягких брюках, и скользнул под одеяло рядом.
— Ты как? — спросил он, приподнимаясь на локте и вглядываясь в лицо Минхо.
— Нормально, — ответил тот, и это было почти правдой. Рёбра ныли после долгого дня, гипс чесался, а тело всё ещё помнило каждое прикосновение там, в кабинете, и требовало продолжения. Но сейчас, в тепле и тишине, рядом с Хёнджином, он чувствовал себя почти счастливым. — Только...
— Что?
— Ты обещал сутки, — Минхо скосил на него глаза, и в них блеснула лукавая искра. — Я запомнил.
Хёнджин тихо рассмеялся и поцеловал его в висок.
— Я тоже. Но не сегодня. Сегодня спи.
— Сплю, — Минхо вздохнул и закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Хёнджин ещё долго смотрел на него, на то, как ресницы отбрасывают тени на щёки, как губы чуть приоткрыты во сне, как браслет поблёскивает на запястье. Потом он погасил свет, придвинулся ближе и заснул сам — впервые за много ночей без сновидений.
Внизу, в гостиной, ещё оставались люди. Бан Чан, Чанбин и Сынмин допивали чай, обсуждая какие-то формальности, связанные с передачей оставшихся документов Минджуна в прокуратуру. Сынмин, как всегда, был сух и деловит, Чан — спокоен и немногословен, а Чанбин что-то записывал в свой неизменный планшет.
Джисон, развалившийся на диване, в дискуссии не участвовал. Он лениво листал что-то в телефоне и время от времени вставлял комментарии, которые никого не оставляли равнодушными.
— Знаете, а ведь у нас теперь почти нормальная жизнь, — заявил он, когда в разговоре возникла пауза. — Босс в спальне с детективом, злодей в тюрьме, Ликс трезвый и скоро будет бегать. Чем не хэппи-энд?
— Трезвый? — переспросил Чанбин, отрываясь от планшета.
— Ну, пока трезвый, — уточнил Джисон. — Но я слышал, как Чонин говорил что-то про вино. Кажется, он решил устроить Ликсу культурный вечер.
— Чонин? С вином? — Бан Чан поднял бровь. — Это либо очень хорошо, либо очень плохо.
— Это очень интересно! — Джисон подскочил с дивана. — Я, пожалуй, пойду домой, пока меня не втянули в их пьянку. У меня завтра тренировка.
— Ты никогда не ходишь на тренировки, — заметил Чанбин.
— Именно поэтому завтра я на неё пойду! — заявил Джисон и, подхватив куртку, выскользнул за дверь, насвистывая что-то себе под нос.
Гостевой домик стоял в глубине сада, укрытый от главного здания старыми соснами. В окнах горел мягкий свет. Феликс сидел на диване, завернувшись в плед, и читал ту же книгу, что и неделю назад — чтение шло медленно, потому что мысли всё время ускользали. Он думал о том, что сказал Хёнджин. Об отпуске. О Чонине. О том, что, возможно, пришло время что-то менять.
Стук в дверь раздался ровно в тот момент, когда он решил отложить книгу и лечь спать.
Феликс поднялся, морщась от остаточной боли в животе, и открыл дверь. На пороге стоял Чонин. В одной руке он держал бутылку красного вина, в другой — два бокала на тонких ножках, а под мышкой у него была зажата коробка шоколадных конфет. Его волосы были взъерошены ветром, щёки раскраснелись от прохлады, а глаза сияли тем самым энтузиазмом, который не гасило ничто.
— Добрый вечер! — провозгласил он. — Я пришёл тебя развлекать!
— Вином? — Феликс приподнял бровь, оглядывая бутылку.
— Вино — это для настроения, — пояснил Чонин, бесцеремонно проходя в дом и ставя бокалы на журнальный столик. — А конфеты — для вкуса. И вообще, у нас праздник. Минджун в тюрьме, босс счастлив, ты поправляешься. Как можно не отметить?
— Я не уверен, что мне можно алкоголь, — сказал Феликс, но дверь закрыл и вернулся на диван.
— Врач сказал «с осторожностью», — процитировал Чонин, ловко откупоривая бутылку. — Один бокал не повредит. Это полезно для крови. И для души.
Феликс хмыкнул, но спорить не стал. Он смотрел, как Чонин разливает вино — тёмно-рубиновое, густое, с фруктовым ароматом, — и чувствовал странное тепло. Не от вина, которого он ещё не выпил, а от самого присутствия этого нелепого, шумного, удивительно искреннего человека.
— Держи, — Чонин протянул ему бокал и сел рядом, поджав ноги. — За что пьём?
— За то, что все живы, — предложил Феликс.
— Отлично! За живых!
Они чокнулись и выпили. Вино оказалось мягким, чуть терпким, с послевкусием вишни и шоколада. Феликс сделал глоток, потом ещё один и почувствовал, как напряжение уходит из плеч. Чонин болтал — о дорамах, о погоде, о том, как Джисон сегодня опять споткнулся на ровном месте и чуть не уронил вазу, — и Феликс слушал его, вставляя редкие реплики.
После второго бокала Чонин стал смелее. Он придвинулся ближе, и их плечи соприкоснулись. Феликс не отодвинулся.
— Знаешь, — сказал Чонин, глядя в свой бокал, — я всегда думал, что ты... ну, intimidating. Пугающий. Как ледяной принц из дорамы, который смотрит на всех свысока.
— А теперь? — тихо спросил Феликс.
— А теперь думаю, что ты просто очень устал. И тебе нужно, чтобы кто-то был рядом.
Феликс повернул голову и встретился с ним взглядом. В полумраке гостиной, освещённой только торшером, глаза Чонина казались особенно тёмными и блестящими. В них не было ни страха, ни жалости. Только тепло.
— Ты странный, — сказал Феликс.
— Я знаю, — улыбнулся Чонин. — Но ты всё равно меня терпишь.
— Ты мне нравишься, — слова сорвались с губ Феликса прежде, чем он успел их остановить. Он замер, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Чонин моргнул. Потом его лицо медленно озарила широкая, счастливая улыбка.
— Ты мне тоже, — сказал он. — Очень.
И, подавшись вперёд, поцеловал его.
Поцелуй вышел неловким — Чонин промахнулся и сначала попал в уголок губ, — но Феликс не отстранился. Он замер на секунду, а потом ответил. Осторожно, неуверенно, будто пробуя на вкус что-то новое. Вино смешалось с шоколадом, и от Чонина пахло мандаринами и чаем, и его губы были мягкими и тёплыми.
Они оторвались друг от друга через несколько секунд, оба тяжело дыша. Чонин выглядел ошарашенным, но счастливым. Феликс прижал пальцы к своим губам и неверяще покачал головой.
— Я не должен был... — начал он.
— Должен, — перебил Чонин. — В дорамах всегда так: герой, который всех боится, и смешной парень, который его спасает, обязательно целуются. Это закон жанра.
— Твои дорамы, — Феликс тихо рассмеялся, и это был смех облегчения. — Ты меня с ума сведёшь.
— Это моя цель, — гордо заявил Чонин и, осмелев, взял его за руку. Феликс не вырвал ладонь. Они сидели так, в тишине, пили вино, ели конфеты и говорили о пустяках. И каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение были шагом к чему-то новому. К чему-то, чего оба ждали слишком долго.
А в главном доме, в хозяйской спальне, Минхо прижался к Хёнджину во сне и пробормотал что-то неразборчивое. Хёнджин обнял его крепче, поцеловал в макушку и улыбнулся в темноту. Ночь была тихой. Самой тихой за много месяцев.