Глава 35
Минхо нашёл Хёнджина в его кабинете на втором этаже особняка. Тот сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, которые после разгрома империи Минджуна требовали его личного внимания. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака его сосредоточенное лицо, длинные пальцы, сжимавшие ручку, и серебряные запонки, поблёскивавшие в свете огня. За окном уже сгустились сумерки, и город внизу мерцал тысячами огней.
Хёнджин поднял голову, когда дверь открылась, и его губы тут же тронула мягкая улыбка.
— Малыш? Ты должен отдыхать, а не бродить по дому.
— Я уже достаточно отдохнул, — ответил Минхо, закрывая за собой дверь. Он подошёл к столу и встал напротив, опираясь здоровой рукой о край столешницы. Его лицо было серьёзным, но в глазах плясали озорные искры. — Я пришёл спросить кое-что.
— Спрашивай, — Хёнджин отложил ручку и откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе.
— Помнишь, что ты сказал про нашу первую встречу? — спросил Минхо, и его голос стал ниже, интимнее. — Там, на причале. Когда я стоял за контейнерами с камерой, а ты курил и смотрел прямо на меня.
Хёнджин чуть сузил глаза, вспоминая. Ночь. Порт. Запах соли и табака. Фигура в чёрном, застывшая за ржавыми контейнерами. Он помнил каждую секунду той встречи.
— Я сказал: «В следующий раз мы встретимся в постели», — произнёс он медленно, и его голос зазвучал ниже, бархатнее, с теми самыми вишнёвыми нотками, которые Минхо так любил. — Это была шутка. Или нет. Я уже не помню.
— А я помню, — Минхо обошёл стол и встал рядом с его креслом. — Ты сказал это с таким лицом, будто уже всё решил за нас обоих. И я тогда подумал: «Ну уж нет. Я тебя посажу. Не в постель — в тюрьму».
— И что теперь? — Хёнджин поднял бровь.
— Теперь, — Минхо наклонился и опёрся здоровой рукой о подлокотник его кресла, — до постели так и не дошло. Ты всё ещё должен мне, Хван Хёнджин.
Хёнджин тихо рассмеялся, и от этого смеха у Минхо по спине побежали мурашки.
— Ты ещё слаб, малыш, — сказал он, поднимая руку и касаясь кончиками пальцев щеки Минхо. — У тебя рёбра, рука, ты едва можешь стоять без одышки. Я не хочу навредить тебе.
— Ты не навредишь, — ответил Минхо и, прежде чем Хёнджин успел возразить, наклонился и поцеловал его.
Это был первый поцелуй, который начал Минхо. Не на переходе, где он был пьян и растерян. Не в машине, где его застали врасплох. Здесь, в кабинете, в тишине особняка, он сам пришёл, сам спросил, сам поцеловал. И в этом поцелуе не было ни страха, ни сомнения. Только любовь. Только решимость. Только желание быть с этим человеком вопреки всему.
Хёнджин ответил мгновенно. Его губы, всегда такие требовательные и властные, сейчас были нежными, почти трепетными. Он целовал Минхо медленно, смакуя каждое прикосновение, будто боялся спугнуть. Его пальцы скользнули от щеки к затылку, зарылись в мягкие тёмные волосы, чуть оттягивая голову назад, но не грубо — скорее лаская. Минхо выдохнул в поцелуй и придвинулся ближе, насколько позволяло больное тело.
Хёнджин почувствовал это. Почувствовал его желание, его нетерпение, его готовность. И что-то внутри него надломилось — та последняя стена, которую он воздвиг вокруг себя, оберегая Минхо от любой возможной боли. Если Минхо хочет этого... если Минхо готов...
Он поднялся с кресла, не разрывая поцелуя. Его руки легли на талию Минхо, притягивая ближе. Пальцы скользнули под край тонкого свитера, коснулись обнажённой кожи — тёплой, гладкой, с едва проступающими рёбрами. Минхо вздрогнул, но не от боли — от остроты ощущений, от того, как каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом по всему телу.
— Ты уверен? — прошептал Хёнджин, отрываясь от его губ на секунду. Его дыхание было неровным, зрачки расширены, а в голосе звенела едва сдерживаемая страсть.
— Абсолютно, — выдохнул Минхо. — Я ждал этого слишком долго.
Хёнджин подхватил его за талию и усадил на край стола. Бумаги шурша слетели на пол, но никто не обратил на это внимания. Минхо оказался на уровне его лица, и теперь они смотрели друг на друга глаза в глаза. Хёнджин шагнул вперёд, вставая между его разведённых коленей, и провёл ладонями по бёдрам Минхо — медленно, чувствуя, как тот напрягся и расслабился под его руками.
— Мой малыш, — прошептал он, и это прозвучало не как насмешка, а как молитва.
Он начал целовать его лицо. Лоб. Веки. Скулы. Кончик носа. Подбородок. Каждое прикосновение губ было лёгким, невесомым, но Минхо чувствовал, как внутри всё закипает. Он вцепился здоровой рукой в плечо Хёнджина, сжимая ткань рубашки, и запрокинул голову, открывая доступ к шее. Хёнджин не заставил ждать — его губы прошлись по горлу, по яремной впадинке, по выступающей ключице. Он целовал каждый сантиметр кожи, попавшийся на пути, и каждый поцелуй был чуть дольше, чуть горячее предыдущего.
— Ты пахнешь... — прошептал он, вдыхая запах Минхо у основания шеи, — ...морем. И чем-то сладким. Мандаринами?
— Чонин принёс, — выдохнул Минхо, и его голос сорвался на стон, когда Хёнджин слегка прикусил кожу над ключицей — не больно, но достаточно, чтобы оставить след.
— Чонин — хороший парень, — пробормотал Хёнджин, спускаясь губами ниже, к краю свитера. — Я рад, что он у нас есть.
— Ты сейчас серьёзно говоришь о Чонине? — Минхо попытался возмутиться, но его слова превратились в судорожный вздох, когда Хёнджин стянул с него свитер через голову, осторожно обходя гипс на левой руке.
— Нет, — ответил Хёнджин, окидывая взглядом его обнажённый торс. — Я сейчас ни о ком не говорю. Кроме тебя.
На груди Минхо всё ещё виднелись следы от повязок, рёбра были перемотаны эластичным бинтом, а на боку темнел большой, уже желтеющий синяк. Хёнджин замер. Его пальцы медленно, благоговейно прошлись по краю бинта.
— Ты так много пережил, — прошептал он. — Я чуть не потерял тебя.
— Но не потерял, — ответил Минхо и взял его за руку, прижимая ладонь к своей груди, туда, где билось сердце. — Чувствуешь? Я здесь. Живой. С тобой.
Хёнджин закрыл глаза и на мгновение замер, ощущая под ладонью ровный, сильный ритм. Потом он наклонился и поцеловал край бинта. Потом здоровое плечо. Потом снова губы — на этот раз глубоко, страстно, без остатка.
Его руки скользили по спине Минхо, изучая каждый позвонок, каждую мышцу. Он чувствовал, как тот дрожит под его прикосновениями — не от холода, а от возбуждения, от желания, которое копилось между ними неделями. Минхо обхватил его ногами, притягивая ближе, и Хёнджин издал низкий, горловой стон.
— Ты хоть представляешь, что со мной делаешь? — прошептал он, прижимаясь лбом ко лбу Минхо.
— Примерно то же, что ты со мной, — ответил Минхо, и его губы изогнулись в дерзкой усмешке. — Так что не останавливайся.
— Ты невозможен, — выдохнул Хёнджин и снова поцеловал его.
Теперь поцелуй был другим — глубоким, влажным, с языком, который скользнул в рот Минхо и сплёлся с его языком в медленном, чувственном танце. Руки Хёнджина блуждали по телу Минхо, запоминая каждый изгиб, каждый шрам, каждую родинку. Он целовал его плечи, грудь, спускался к животу, обходя болезненные места с той же бережностью, с какой касался бы величайшей драгоценности. Минхо стонал — тихо, сдавленно, — и этот звук был лучшей музыкой для Хёнджина.
— Когда ты полностью поправишься, — прошептал Хёнджин, поднимаясь обратно к его лицу, — я возьму тебя в нашу постель. И мы не выйдем оттуда сутки.
— Обещаешь? — спросил Минхо, и его глаза блеснули в полумраке.
— Клянусь.
Он поцеловал его снова — нежно, почти целомудренно, — и помог спуститься со стола. Минхо слегка покачнулся, и Хёнджин тут же подхватил его, обнимая за талию.
— Я провожу тебя в спальню, — сказал он. — Сегодня ты спишь в моей постели. Просто спишь. Никаких... нагрузок.
— Ты серьёзно? — Минхо изогнул бровь. — После всего, что сейчас было?
— Именно поэтому, — Хёнджин поцеловал его в лоб. — Я хочу тебя так сильно, что это причиняет боль. Но твоё здоровье важнее. Так что сегодня — просто спать. Вместе. Рядом. А когда ты восстановишься...
— Я запомнил, — перебил Минхо, и его голос стал мягче. — Сутки. Не выйдем. Я запомнил.
— Вот и хорошо, — Хёнджин улыбнулся, взял его за здоровую руку и повёл к двери.
Они шли по коридору особняка — медленно, потому что Минхо всё ещё прихрамывал и задыхался при долгой ходьбе. Но теперь это не имело значения. Главное было — они шли вместе. И впереди у них была целая жизнь.