Глава 34
Суд над Со Минджуном состоялся через десять дней после его ареста. Процесс был закрытым, быстрым и практически лишённым интриги: доказательств хватило бы на три пожизненных срока. Финансовые документы, переданные Чанбином, записи телефонных разговоров, добытые Феликсом, показания киллера Чхве Минсока, который согласился сотрудничать в обмен на смягчение приговора, и свидетельства самого Сынмина, выступавшего как официальный представитель следственной группы, — всё это сложилось в безупречную картину.
Минджун сидел на скамье подсудимых в строгом сером костюме, с идеально уложенными волосами и серебряным браслетом на запястье, который ему разрешили оставить по личной просьбе адвоката. Он не признал вину, но и не отрицал ничего. На все вопросы отвечал коротко и сухо, а когда судья зачитывал приговор, его лицо осталось таким же непроницаемым, как фарфоровая маска, которую он носил всю жизнь.
— Суд признаёт Со Минджуна виновным по всем пунктам обвинения, — голос судьи разносился под сводами зала, и эхо повторяло каждое слово. — Организация преступной группы, заказные убийства, покушение на жизнь сотрудника полиции, коррупция, финансовые махинации. Приговор — двадцать лет лишения свободы в исправительном учреждении строгого режима.
Минджун выслушал приговор стоя. Когда судья закончил, он медленно повернул голову и нашёл глазами Хёнджина, сидевшего в дальнем ряду. Их взгляды встретились. Минджун чуть усмехнулся — той самой тонкой, треснувшей улыбкой, — и одними губами прошептал: «Это не конец». Хёнджин не ответил. Он просто смотрел, как его врага уводят в наручниках, и чувствовал, как с плеч падает огромная, неподъёмная тяжесть.
Сынмин, сидевший рядом с ним, выдохнул и стянул очки.
— Двадцать лет, — сказал он. — Он выйдет стариком.
— Если выйдет вообще, — тихо ответил Хёнджин. — Такие, как он, долго не живут в тюрьме. У него слишком много врагов.
— Мне всё равно, — Сынмин поднялся и одёрнул пиджак. — Главное, что он больше не тронет моего брата.
Хёнджин кивнул и тоже встал. Они вышли из зала суда вместе — мафиози и полицейский, которые ещё месяц назад готовы были убить друг друга, а теперь шли плечом к плечу.
Прошло две недели.
За это время многое изменилось. Минхо выписали из больницы, и он переехал в особняк Хёнджина — временно, как тот настаивал, «пока не восстановится полностью». Феликса тоже выписали, и он вернулся в свою квартиру, хотя Чонин навещал его почти каждый день, принося мандарины, дорамы и бесконечные разговоры ни о чём. Сынмин официально оформил отпуск, но всё равно заходил к брату через день, проверяя, как тот ест и спит.
А Хёнджин... Хёнджин ждал.
Он выбрал этот день специально — первый день, когда Минхо смог самостоятельно, без посторонней помощи, спуститься по лестнице и выйти в сад. Солнце стояло высоко, снег растаял, и из-под земли пробивались первые робкие ростки травы. Пахло весной, сырой землёй и морем.
Минхо стоял у балюстрады, опираясь здоровой рукой о каменные перила, и смотрел на город внизу. Его левая рука всё ещё была в гипсе, но уже облегчённом, а рёбра почти не болели. Он выглядел лучше, чем когда-либо за последние месяцы: щёки чуть порозовели, тёмные круги под глазами исчезли, и даже волосы, обычно всклокоченные, были аккуратно причёсаны. Хёнджин подошёл сзади и обнял его за талию, стараясь не задеть больной бок.
— О чём думаешь, солнышко?
— О том, что ты опять меня так назвал, — отозвался Минхо, но в его голосе не было раздражения. Только тёплая, уютная насмешка. — И о том, что я, кажется, впервые за десять лет чувствую себя... нормально. Не в бегах. Не под прицелом. Просто нормально.
— Это хорошо, — Хёнджин поцеловал его в висок. — Потому что у меня кое-что для тебя есть.
Минхо обернулся. Хёнджин достал из кармана небольшую бархатную коробочку и открыл её. Внутри, на тёмно-синем бархате, лежал браслет — тонкий, серебряный, с изящной гравировкой по всей длине. Узор напоминал переплетённые листья и цветы, а в центре, едва заметная, была выгравирована буква «Х».
— Это не просто браслет, — сказал Хёнджин тихо. — Это обещание. Обещание, что я больше никогда не оставлю тебя одного. Что я всегда буду рядом, что бы ни случилось. Что ты — мой, а я — твой. Навсегда.
Минхо смотрел на браслет, и в его горле вдруг встал ком. Он вспомнил серебряный браслет Минджуна — символ одиночества и одержимости. А этот... этот был другим. Символом защиты и любви.
— Ты меня балуешь, — прошептал он, но голос предательски дрогнул.
— Я тебя люблю, — ответил Хёнджин. — Это разные вещи.
Он взял браслет и осторожно застегнул его на правом запястье Минхо — там, где не было гипса. Серебро было прохладным и лёгким, и Минхо вдруг почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он смахнул их здоровой рукой и сердито шмыгнул носом.
— Ненавижу, когда ты такой... такой...
— Какой? — Хёнджин улыбнулся.
— Идеальный, — выдохнул Минхо. — Это бесит.
— Знаю, — Хёнджин наклонился и поцеловал его — мягко, нежно, невесомо. Их губы соприкоснулись, и на мгновение весь мир затих. Не было ни мафии, ни полиции, ни прошлого, ни будущего. Только двое. Только сейчас.
Потом Хёнджин отстранился, поцеловал Минхо в лоб и сказал:
— А теперь иди отдыхай. Вечером у нас ужин с Паком. Он приготовил борщ.
— Ты серьёзно? Борщ?
— Ты русскую кухню любишь, я помню.
Минхо фыркнул, но послушно поплёлся к дому, прижимая руку с браслетом к груди.
Чуть позже Хёнджин спустился в гостевой домик, где всё ещё жил Феликс. Тот сидел на диване, обложенный подушками, и читал какую-то книгу, которую ему принёс Чонин. При виде босса он попытался встать, но Хёнджин жестом остановил его и сел в кресло напротив.
— Не вставай. Ты ещё слаб.
— Я в порядке, — возразил Феликс, но остался на месте. — Почти. Врач сказал, что через неделю можно будет нормально ходить.
— Вот об этом я и хочу поговорить, — Хёнджин сложил руки на коленях. — Ты хорошо поработал, Феликс. Даже больше, чем хорошо. Ты спас Минхо. Ты рисковал жизнью. Ты сделал то, чего я никогда не смогу тебе отплатить.
— Ты мне ничего не должен, босс, — тихо сказал Феликс.
— Должен, — твёрдо ответил Хёнджин. — Поэтому я принял решение. Ты уходишь в отпуск на месяц. Полностью оплаченный. С щедрой зарплатой вперёд. И не спорь.
Феликс открыл рот, но Хёнджин поднял руку, останавливая его.
— Ты выгорел, Ликс. Я видел это. Ты страдал, и я знаю почему. Я не могу ответить тебе тем, чего ты ждёшь, но я могу дать тебе отдых. Время. Пространство. Подумай о себе. О том, чего ты хочешь на самом деле. Не от меня. От жизни.
Феликс опустил взгляд. Его пальцы теребили угол книги.
— И ещё, — добавил Хёнджин мягче. — Чонин — хороший парень. Он смешной, добрый и настойчивый. И он смотрит на тебя так, как я смотрю на Минхо. Просто... подумай об этом.
— Ты мне сватаешь аналитика? — Феликс поднял бровь, и в его голосе мелькнул намёк на сарказм.
— Я тебе желаю счастья, — поправил Хёнджин. — Это разные вещи.
Феликс помолчал, потом слабо улыбнулся.
— Ладно. Я подумаю.
На следующий день Минхо сам пришёл к Феликсу. Он уже мог ходить без посторонней помощи, хотя и медленно, и на лестницу тратил вдвое больше времени, чем обычно. Но он хотел поговорить. Сам. Без Хёнджина, без свидетелей, без лишних ушей.
Феликс ждал его в гостиной гостевого домика. Они сели друг напротив друга — двое, которые ещё месяц назад не могли находиться в одной комнате без напряжения. Минхо тяжело опустился на стул, прижимая руку к боку, и посмотрел на Феликса.
— Я пришёл сказать спасибо, — начал он без предисловий. — За то, что ты сделал в больнице. Ты бросился на киллера, хотя мог не вмешиваться. Ты закрыл меня собой. Ты спас мою жизнь.
— Я уже слышал это от Чонина, — ответил Феликс.
— Это другое, — Минхо покачал головой. — Чонин сказал от себя. А я говорю от себя. Ты мог ненавидеть меня. Имел право. Но ты выбрал спасти. Я этого не забуду.
Феликс долго смотрел на него, потом медленно кивнул.
— Я не ненавижу тебя, Минхо, — сказал он тихо. — Я завидую. Это другое. Ты получил то, о чём я мечтал годами. И я думал, что это разрушит меня. А оказалось... нет. Потому что он счастлив. И если для этого нужен ты — значит, так правильно.
— Ты молодец, — просто сказал Минхо. — Ты справился. Не каждый бы смог.
Феликс моргнул. Его глаза вдруг защипало, но он не заплакал — он уже выплакал всё в ту ночь, в своей пустой квартире.
— Спасибо, — выдохнул он. — Это... много для меня значит.
В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел Джисон. Его волосы торчали во все стороны, куртка была надета задом наперёд, а в руке он сжимал телефон, которым размахивал как флагом.
— Вы тут сидите, как на похоронах! — заорал он с порога. — А там Чонин написал стихотворение! Серьёзно! Стихотворение! Он сейчас придёт и прочитает! Я чуть не умер, когда услышал!
— Стихотворение? — переспросил Минхо, и его бровь поползла вверх.
— Да! — Джисон рухнул на диван рядом с Феликсом и вытянул ноги. — В рифму! Про любовь и дорамы! Я серьёзно!
В дверях показался Чонин. Он был красный как помидор, мял в руках листок бумаги и выглядел так, будто его только что заставили прочитать речь перед многотысячной аудиторией. Позади него маячили Бан Чан, Чанбин и даже Сынмин, который держался в стороне, но явно пришёл посмотреть на представление.
— Я... это... ну... — Чонин запнулся на пороге. — Это просто стишок. Не стихотворение. Стишок. Так, для настроения. Потому что у нас всё закончилось хорошо. Злодей побеждён, и... ну... и в дорамах в таких случаях всегда либо свадьба, либо поцелуй.
— Читай уже! — подбодрил его Джисон.
Чонин откашлялся, развернул листок и начал читать. Его голос дрожал, но слова звучали удивительно искренне:
В старой дораме, где дождь на рассвете
Злодей побеждён и развеялся страх,
Двое героев, стоящих на ветре,
Счастье находят в родных руках.
Прокурор, что боялся признаться,
И подозреваемый с сердцем льда
Должны наконец-то сейчас целоваться —
Ведь в дорамах иначе нельзя никогда.
Повисла тишина. Джисон захлопал первым, громко и радостно. Феликс спрятал улыбку за книгой. Бан Чан хмыкнул и одобрительно кивнул, а Чанбин что-то пробормотал про «литературный талант». Сынмин закатил глаза, но в уголке его губ мелькнула тень улыбки.
Минхо сидел неподвижно. Потом медленно перевёл взгляд на Чонина.
— Ты написал стих про меня и Хёнджина? — спросил он.
— Ну... — Чонин ещё больше покраснел. — Не только. Просто... это же правда. Злодей побеждён, вы вместе, всё хорошо. И вы должны поцеловаться. Ну, ещё раз. Потому что...
— Чонин.
— Да?
— Ты невыносим.
— Я знаю, — гордо ответил Чонин.
Минхо покачал головой, но улыбнулся. И все в комнате — уставшие, израненные, пережившие слишком многое — вдруг почувствовали, как что-то тяжёлое окончательно отпускает. Будто последний осколок льда растаял, и наступила настоящая весна.
— Ладно, — сказал Минхо и поднялся. — Пойду искать Хёнджина. Надо ему рассказать про стишок.
— И поцеловаться! — крикнул Джисон ему вслед.
— И поцеловаться, — согласился Минхо и вышел.
Феликс посмотрел на Чонина, который всё ещё мял листок в руках, и тихо сказал:
— Хороший стишок. Правда.
Чонин просиял и чуть не выронил листок. А потом сел рядом с Феликсом и начал рассказывать, как он придумывал рифму к слову «целоваться». И все слушали. Потому что это был хороший день. Самый лучший за долгое время.