Глава 32
Чонин появился в дверях вип-палаты ровно в полдень, когда солнце стояло высоко и заливало комнату ярким, почти весенним светом. Он был одет в свою любимую толстовку с кроличьими ушами на капюшоне и держал в руках пакет с мандаринами, термос с чаем и неизменный планшет, прижатый локтем к боку. Его лицо сияло той особой, слегка безумной энергией, которая обычно предвещала поток слов, не имеющих никакого отношения к реальности.
— Добрый день, хён! — провозгласил он с порога. — Я пришёл тебя спасать от скуки!
Минхо, который как раз пытался одной рукой перелистнуть страницу манхвы, поднял голову и мрачно посмотрел на гостя.
— Я не скучаю, — сказал он. — Я отдыхаю.
— Ты ворчишь, — поправил Чонин, бесцеремонно проходя в палату и ставя пакет на тумбочку. — Это одно и то же. Когда ты ворчишь, значит, тебе скучно. Когда тебе скучно, ты начинаешь злиться. А когда ты злишься, ты пытаешься встать с кровати и пойти работать, хотя у тебя рёбра сломаны и рука в гипсе. Я тебя знаю.
— Ты меня не знаешь, — буркнул Минхо, но без особой убеждённости.
— Знаю, — Чонин уселся на стул и вытащил из пакета мандарин. — Я аналитик. Моя работа — знать людей. А ты — мой любимый объект для анализа.
Минхо фыркнул, но мандарин взял. Чистить его одной рукой было неудобно, и Чонин, заметив это, тут же потянулся и отобрал фрукт обратно.
— Давай я. Ты только кожуру порвёшь, и сок брызнет в глаз. В дорамах такое часто бывает. Герой пытается быть самостоятельным, а в итоге ослепляет себя цитрусовым соком. Это символично, но больно.
— Ты опять про дорамы, — простонал Минхо.
— А ты опять ворчишь, — парировал Чонин, ловко счищая кожуру длинной спиралью. — Кстати, о дорамах. Я тут подумал: наша ситуация — это же чистый сюжет для дорамы. Смотри: есть ты, детектив, принципиальный и суровый. Есть Хёнджин — мафиози с сердцем ангела. Есть злодей Минджун, который хочет вас разлучить. Есть Феликс — трагический герой, который жертвует собой ради любви. Есть я — комический персонаж, который разряжает обстановку. Всё по канону!
— Ты не комический персонаж, — Минхо взял у него очищенный мандарин и отправил дольку в рот. — Ты просто надоедливый.
— Это и есть комический персонаж, — ничуть не обиделся Чонин. — Кстати, как тебе мандарины? Их Феликс приносил? Нет? Это я принёс. Но Феликс тоже приносил. У вас тут, я смотрю, целый склад мандаринов. Может, откроем лавку?
— Чонин.
— Да?
— Помолчи.
Чонин замолчал ровно на пять секунд. Потом набрал воздуха и продолжил:
— Я, кстати, к Феликсу потом зайду. Ему, наверное, тоже скучно. И мандарины нужны. И поговорить. Он ведь меня спас. Ну, не меня лично, а тебя, но ты — это почти я. Ну, в смысле, ты мой напарник. И друг. И герой моей дорамы. Так что я должен его поблагодарить.
Минхо посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались раздражение и что-то тёплое, почти нежность.
— Иди уже, — сказал он. — Поблагодари. Он это заслужил.
— А ты не будешь скучать?
— Я буду наслаждаться тишиной.
— Тогда я пошёл! — Чонин подскочил и, схватив пакет с оставшимися мандаринами, направился к двери. У порога он обернулся. — Если что, я вернусь. У меня ещё три серии дорамы на планшете. Будем смотреть вместе.
— Убей меня, — пробормотал Минхо.
— Не дождёшься! — радостно отозвался Чонин и выскользнул в коридор.
Палата Феликса находилась этажом ниже. Чонин спустился по лестнице, насвистывая что-то себе под нос, и остановился у двери. Он вдруг занервничал. Феликс всегда казался ему... intimidating. Пугающим. Холодным. Красивым до невозможности и таким же недоступным. Чонин привык болтать с кем угодно — с Минхо, с Сынмином, с Джисоном, — но с Феликсом он почти не разговаривал. Только короткие фразы по делу, только взгляды, в которых читалось: «Отстань».
Но сегодня Феликс был героем. Сегодня он спас Минхо. И Чонин чувствовал, что обязан сказать спасибо.
Он постучал и, услышав тихое «войдите», открыл дверь.
Феликс полулежал на кровати, обложенный подушками. Его лицо всё ещё было бледным, но уже не серым, как вчера. Светлые волосы разметались по плечам, а на тумбочке стояли стакан с водой и нетронутая тарелка каши. Рядом, на стуле, развалился Джисон с телефоном в руке. При виде Чонина он широко улыбнулся.
— О! Чонин! Заходи, тут скучно. Ликс опять молчит и страдает.
— Я не страдаю, — слабо возразил Феликс.
— Страдаешь, — отмахнулся Джисон. — У тебя лицо страдальческое. Но это ничего, сейчас Чонин тебя развеселит.
Чонин подошёл к кровати и неловко переложил пакет с мандаринами на тумбочку. Вдруг оказалось, что слова куда-то делись. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Феликса, а тот смотрел на него — устало, но без прежней холодности.
— Я... э... принёс мандарины, — выдавил Чонин наконец. — Они вкусные. С витаминами. Помогают.
— Спасибо, — ответил Феликс ровно.
Повисла неловкая пауза. Джисон, наблюдавший за этой сценой, закатил глаза и театрально вздохнул.
— Боже, вы двое. Ладно, Ликс, это Чонин. Чонин, это Ликс. Вы знакомы. Теперь скажи что-нибудь, Чонин.
— Я... — Чонин набрал воздуха. — Хорошая сегодня погода.
Феликс медленно перевёл взгляд на окно. За стеклом шёл мокрый снег пополам с дождём, небо было серым и низким, а ветер завывал в вентиляционной шахте.
— Хорошая? — переспросил он.
— Ну... не очень, — признал Чонин и покраснел. — Вообще-то ужасная. Снег, дождь, холод. Я просто не знал, с чего начать.
— С правды, — предложил Феликс, и в его голосе мелькнула тень прежнего сарказма. — Правда всегда хорошее начало.
— Ладно, — Чонин выпрямился и посмотрел Феликсу прямо в глаза. — Тогда я скажу правду. Я пришёл сказать спасибо. За Минхо. За то, что ты его спас. За то, что рисковал собой. Я знаю, что ты... ну, что у тебя были причины не делать этого. Но ты сделал. И он жив. И я... я очень тебе благодарен. Правда.
Феликс моргнул. Он явно не ожидал такого прямого и искреннего заявления. Его губы чуть дрогнули, а в светлых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Я сделал это не ради благодарности, — сказал он тихо.
— Я знаю, — кивнул Чонин. — Но всё равно спасибо.
Снова пауза, но уже не такая неловкая. Джисон, который всё это время смотрел на них с выражением кота, объевшегося сметаны, вдруг поднялся и, проходя мимо Феликса, наклонился к его уху. Его шёпот был тихим, но Чонин всё равно услышал краем уха:
— Вот бери этого Чонина, глядишь, и будет он твоим парнем. Смешной, добрый, мандарины носит. Чем не вариант?
Феликс поперхнулся воздухом и закашлялся. Его бледные щёки вспыхнули румянцем — то ли от кашля, то ли от смущения. Чонин, который сделал вид, что ничего не слышал, старательно изучал потолок. Джисон же, довольный произведённым эффектом, хлопнул Феликса по плечу, подмигнул Чонину и направился к двери.
— Ладно, голубки, я пойду. Мне ещё с Чанбином отчёты сверять. Ликс, не скучай. Чонин, не дай ему заскучать. Пока!
И вышел, оставив их вдвоём.
В палате стало очень тихо. Слышно было только, как снег царапает окно и как тихо гудит капельница. Чонин стоял у кровати, не зная, куда деть руки. Феликс смотрел в стену, пытаясь унять предательский румянец.
— Он... всегда такой? — спросил наконец Феликс.
— Всегда, — обречённо кивнул Чонин. — Ты привыкнешь. Я привык. Почти.
— Я не уверен, что хочу привыкать.
— Никто не хочет, — вздохнул Чонин. — Но он же от чистого сердца. И... ну, в чём-то он, может, и прав.
Феликс медленно повернул голову и посмотрел на него. Чонин под его взглядом замер, как кролик перед удавом.
— В чём именно? — спросил Феликс тихо.
— Ну... — Чонин сглотнул. — В том, что мандарины полезные. И в том, что... ну... погода ужасная. И в том, что... — он осёкся. — Я не знаю. Я слишком много болтаю.
— Это правда, — согласился Феликс. Но в его голосе не было холода. Скорее, усталое любопытство. Как будто он только сейчас впервые по-настоящему посмотрел на Чонина и увидел не просто «того парня с планшетом», а кого-то ещё. Кого-то, кто пришёл сказать спасибо. Кого-то, кто не боялся его. Кого-то, кто краснел и болтал глупости, но говорил искренне.
— Ты останешься? — спросил Феликс неожиданно для самого себя.
— А? — Чонин захлопал глазами.
— Посиди со мной. Джисон ушёл, а каша невкусная. Расскажи про свою дораму.
— Ты... ты хочешь, чтобы я рассказал про дораму? — недоверчиво переспросил Чонин.
— Да. Только тихо. У меня голова болит.
Чонин просиял, схватил стул, пододвинул его к кровати и уселся, поджав ноги.
— Ладно, слушай. Значит, есть прокурор, который влюблён в подозреваемую, и она...
Феликс закрыл глаза и слушал. Голос Чонина был тихим и убаюкивающим, как шум дождя за окном. Он говорил о сериях, о героях, о дурацких поворотах сюжета, о том, как прокурор подделал улики, и о том, как это было глупо, но романтично. Феликс не вникал в детали. Он просто слушал этот голос и думал, что, наверное, впервые за долгое время ему не хочется, чтобы кто-то ушёл.
А в коридоре, прислонившись к стене, Джисон писал сообщение Чанбину: «Кажется, лёд тронулся. Наш Ликс, кажется, растаял. Парни, мы теряем ещё одного холостяка».
Чанбин ответил через минуту: «Ты неисправим. Но если это правда — то я рад».
Джисон ухмыльнулся, сунул телефон в карман и пошёл к выходу. Снег за окном всё падал и падал, укрывая город белым одеялом. И где-то там, на юге, в Пусане, вертолёт с Хёнджином и его людьми уже приближался к цели. Но здесь, в больнице, пока ещё было тихо. И в этой тишине рождалось что-то новое — хрупкое, как первый лёд, и такое же обещающее.