Глава 22
Реанимационная операционная гудела, как улей. В воздухе висел запах крови и антисептика, смешиваясь с металлическим звоном инструментов, которые медсестра подавала хирургу один за другим. Свет бестеневых ламп заливал стол, на котором лежал Минхо, и в этом безжалостном свете его тело казалось восковой куклой — бледной, хрупкой, беззащитной.
Хирург, немолодой мужчина с седыми висками и твёрдыми руками, работал быстро и сосредоточенно. На его лбу выступили капли пота, и ассистирующая медсестра то и дело промокала их салфеткой. Вокруг него двигались ещё трое: анестезиолог, следивший за показателями приборов, операционная сестра, подававшая зажимы и тампоны, и второй ассистент, который держал отсос, убирая кровь из операционного поля.
— Давление падает, — произнёс анестезиолог ровным, но напряжённым голосом. — Восемьдесят на сорок. Пульс нитевидный.
— Вижу, — ответил хирург, не поднимая глаз от раны. — У него разрыв селезёнки. Здесь и здесь. Кровь в брюшной полости. Дайте ещё один зажим.
Сестра вложила инструмент в его ладонь. Хирург погрузил руки глубже, нащупывая источник кровотечения. Его пальцы двигались с отточенной точностью, но даже сквозь маску было видно, как напряжено его лицо.
— Вот она, — сказал он. — Тампон. Ещё. Прижимайте.
Операционная сестра быстро подавала тампоны, пропитанные кровью, которые тут же меняли на новые. Ассистент работал отсосом, освобождая обзор. Анестезиолог ввёл препарат, и показатели на мониторе чуть выровнялись.
— Давление стабилизируется. Девяносто на пятьдесят.
— Хорошо, — хирург наконец поднял глаза на секунду. — Продолжаем.
Он работал ещё двадцать минут. Двадцать минут сосредоточенной, ювелирной борьбы с повреждениями, которые мог бы оставить только сильный удар на полной скорости. Разрыв селезёнки был главной угрозой, но не единственной. Три сломанных ребра с правой стороны. Одно из них проткнуло плевру, вызвав частичное спадение лёгкого. Трещина в лучевой кости левой руки — видимо, Минхо выставил её при падении. Ушиб головного мозга, к счастью, без компрессии, но с отёком, который требовал наблюдения. Многочисленные гематомы по всему телу — на боку, на который он упал, на плече, которое приняло основной удар о капот.
— Селезёнку удаляем, — сказал хирург. — Шейте.
— Удаляете? — переспросила медсестра.
— Разрыв слишком обширный. Не сохранить. Организм молодой, справится. Шейте.
Он отошёл на шаг, позволяя ассистенту завершить работу. Его руки, всё ещё в перчатках, были в крови по локоть. Он потянулся, разминая затёкшие плечи, и бросил взгляд на монитор.
— Давление?
— Сто на шестьдесят, — ответил анестезиолог. — Пульс ровный. Состояние тяжёлое, но стабильное.
— Переведите в палату интенсивной терапии. Наблюдение — круглосуточное. Если отёк мозга не усилится, через сутки придёт в себя.
— А если усилится? — тихо спросила медсестра.
Хирург стянул маску. Его лицо было уставшим, но спокойным.
— Тогда будем бороться дальше. Но шансы хорошие.
Он бросил последний взгляд на Минхо — бледного, с запавшими глазами, с трубкой аппарата искусственной вентиляции лёгких во рту, — и вышел из операционной. Ему предстояло поговорить с теми, кто ждал в коридоре.
Двери реанимации открылись, и хирург вышел в коридор. Он всё ещё был в хирургическом костюме, но без маски и шапочки. Его появление заставило всех мгновенно замереть.
Хёнджин поднялся со стула первым. За ним вскочили Сынмин, Чонин и остальные. Шесть пар глаз впились в доктора с одинаковым выражением — страхом пополам с надеждой.
— Он жив, — сказал хирург без предисловий. — Операция прошла успешно.
По коридору пронёсся коллективный выдох. Чонин всхлипнул и прижал планшет к груди. Сынмин закрыл глаза и прислонился затылком к стене. Джисон тихо выругался — не зло, а с облегчением, сбрасывая напряжение.
Хёнджин не шевелился.
— Но? — спросил он, потому что знал: хорошие новости всегда идут с «но».
Хирург кивнул, оценив его выдержку.
— Но травмы тяжёлые. Разрыв селезёнки — её пришлось удалить. Три сломанных ребра, одно задело лёгкое. Трещина в лучевой кости левой руки. Ушиб головного мозга с отёком. Сейчас он без сознания, на искусственной вентиляции. Ближайшие сутки — критические.
— Он выживет? — спросил Сынмин хрипло.
— С вероятностью девяносто процентов — да. Организм молодой, сердце крепкое. Но отёк мозга — вещь непредсказуемая. Если он начнёт нарастать, нам придётся принимать дополнительные меры. Пока что состояние оцениваю как стабильно тяжёлое. Он в норме для такой травмы, если можно так выразиться.
— Когда он очнётся? — спросил Хёнджин.
— Если отёк не увеличится — в течение суток, возможно, раньше. Но даже когда очнётся, ему потребуется длительное восстановление. Недели, может, месяцы. Переломы, удалённая селезёнка, реабилитация — это серьёзно.
— Можно его увидеть? — спросил Сынмин.
— Пока нет. Он в палате интенсивной терапии. Туда пускают только по одному и на короткое время. Завтра, если состояние стабилизируется, — да. А сейчас, — хирург обвёл взглядом собравшихся, — поезжайте домой. Отдохните. Вы всё равно ничем не поможете. Мы за ним присмотрим.
Он кивнул и ушёл обратно в отделение.
Хёнджин постоял минуту, глядя на закрытые двери. Потом повернулся к Чану и сказал — тихо, но с такой сталью в голосе, что Чан выпрямился:
— Минджун где?
— Наши люди уже отработали, — ответил Чан. — Его взяли, когда он выходил из ресторана. Сейчас везут в гараж.
— Едем.
— Я с тобой, — сказал Сынмин, шагнув вперёд.
Хёнджин посмотрел на него. Долго. Изучающе.
— Ты полицейский.
— Сейчас я не полицейский, — ответил Сынмин, и его голос был холоден, как зимнее море. — Сейчас я брат человека, которого едва не убили. И я хочу посмотреть в глаза ублюдку, который это сделал.
Хёнджин кивнул.
— Чонин, — позвал Сынмин, не оборачиваясь. — Останься здесь. Если что-то изменится — сразу звони.
— Хорошо, — тихо ответил Чонин, всё ещё прижимая планшет к груди. — Я буду здесь. Всё время.
Гараж находился в промзоне на окраине Сеула — заброшенный автосервис, который люди Хёнджина использовали для встреч, не предназначенных для посторонних глаз. Внутри пахло машинным маслом, ржавчиной и холодным бетоном. Единственная лампа под потолком раскачивалась на сквозняке, отбрасывая пляшущие тени на стены.
Со Минджун сидел на металлическом стуле посреди гаража. Его руки были связаны за спиной пластиковым хомутом. Дорогой костюм был помят, на левой скуле краснела свежая ссадина — видимо, он пытался сопротивляться при захвате. Но даже сейчас, в наручниках, с разбитым лицом, он сохранял ту же фарфоровую маску спокойствия. Его тёмно-карие глаза блестели в полумраке, а тонкие губы были искривлены в лёгкой, почти презрительной усмешке.
Вокруг него стояли четверо людей Чанa — молчаливые, в тёмной одежде, с оружием на поясе.
Дверь гаража с лязгом открылась. Вошли трое: Хёнджин первым, за ним — Бан Чан и Сынмин. Шаги гулко разносились по бетонному полу.
Минджун поднял голову и улыбнулся.
— Хван Хёнджин, — произнёс он, растягивая имя, как дорогое вино. — Я ждал тебя. И ты привёл с собой... о, детектив Ким Сынмин, если не ошибаюсь. Какая честь. Брат Минхо, да? Я слышал краем уха.
Сынмин рванулся вперёд, но Чан перехватил его за плечо.
— Не сейчас, — тихо сказал он.
Хёнджин подошёл ближе. Он встал прямо перед Минджуном, глядя на него сверху вниз. Его лицо было непроницаемым, но пальцы правой руки медленно сжимались и разжимались — единственное движение, выдававшее, что внутри него кипит.
— Это ты его сбил, — произнёс он. Это был не вопрос.
— Я? — Минджун поднял бровь. — С чего ты взял?
— Чёрный седан. Без номеров. Вылетел из-за поворота сразу после того, как Минхо покинул ресторан. Ты знал, где он будет. Ты знал, что он пойдёт пешком. Ты приказал.
Минджун помолчал, потом тихо рассмеялся.
— Допустим, — сказал он. — Допустим, это был я. Что ты будешь делать? Убьёшь меня? Здесь? При свидетеле-полицейском?
— Он не свидетель, — ответил Хёнджин ровно. — Он семья.
— Ах да, конечно, — Минджун перевёл взгляд на Сынмина. — Семья. Вы все так трогательно заботитесь о Минхо. Хёнджин влюблён в него до потери пульса. Ты, детектив Ким, прятал своё родство с ним восемь лет, чтобы защитить. Даже этот смешной аналитик с планшетом — и тот не отходит от его постели. Знаете, что я думаю?
— Что? — спросил Хёнджин.
— Вы все — слабые, — Минджун сплюнул кровью на бетонный пол. — Минхо слабый, потому что позволил себе влюбиться в такого, как ты. Ты слабый, потому что позволил себе влюбиться в полицейского. А я... — он усмехнулся, — я никому не позволяю делать себя слабым.
Хёнджин наклонился. Его лицо оказалось на расстоянии ладони от лица Минджуна.
— Ты ударил по моему человеку, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты пытался его убить. За это я убью тебя. Не здесь. Не сейчас. Но скоро.
— Убьёшь? — Минджун улыбнулся шире. — И что потом? Минхо узнает. Он узнает, что ты убил брата человека, которого он любил когда-то. Сначала ты убил Сохёна — или твоя семья. А теперь убьёшь меня. Как думаешь, простит ли он это?
— Я не убивал Сохёна, — произнёс Хёнджин.
— О, правда? — Минджун склонил голову набок. — А фотография? Ты и Пак Чонгу. Ты знал его. Ты стоял рядом с ним. Ты был частью семьи, которая его наняла. Ты можешь не знать, кто нажал на курок, но ты — наследник этой крови. И Минхо это знает. Я ему рассказал.
Хёнджин выпрямился.
— Я знаю, что ты ему рассказал. Я знаю, что ты показал ему фотографию. Я знаю, что ты пытался настроить его против меня. Но есть кое-что, чего не знаешь ты.
— И что же? — Минджун прищурился.
— Пак Чонгу мёртв, — сказал Хёнджин ровно. — Я убил его шесть лет назад. Собственными руками.
В гараже повисла тишина. Даже Сынмин перестал дышать.
— Что? — прошептал Минджун, и его маска на секунду треснула.
— Когда я узнал, что он сделал, — продолжил Хёнджин, — я нашёл его. Он уже не работал на нашу семью. Скрывался. Я нашёл его и спросил, кто заказал прокурора Сохёна. Он сказал: «Твой отец». И тогда я его убил. Медленно. Так, как он заслужил.
— Ты лжёшь, — прошептал Минджун, и его лицо побледнело.
— Нет, — ответил Хёнджин. — Я мстил за человека, которого даже не знал. Потому что мой отец был чудовищем. И я провёл всю жизнь, пытаясь очиститься от его грязи. А ты... — он шагнул вперёд и взял Минджуна за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты — его наследник. Не я. Ты продолжаешь его дело. Ты убиваешь, манипулируешь, разрушаешь. Ты хотел заполучить Минхо, как вещь. Как коллекционный экземпляр. Когда он отказал, ты приказал его убрать. Ты — не лучше моего отца. Ты хуже.
Минджун молчал.
Хёнджин отпустил его подбородок и отступил.
— Я не убью тебя сейчас, — сказал он. — Сначала Минхо придёт в себя. И он решит твою судьбу.
— А если он не придёт в себя? — тихо спросил Минджун.
— Тогда ты умрёшь, — ответил Хёнджин. — Долго. Мучительно. И никто не найдёт твоего тела.
Он развернулся и пошёл к выходу. Сынмин задержался на секунду, глядя на Минджуна — бледного, с расширенными зрачками, — потом плюнул на бетонный пол у его ног и вышел следом.
Дверь гаража захлопнулась.
Минджун остался один в полумраке, в окружении молчаливых охранников. Его лицо всё ещё хранило остатки усмешки, но глаза — впервые за долгое время — выражали страх. Настоящий, животный страх.
А в больнице Святой Марии, в палате интенсивной терапии, под ровное гудение аппаратов, Минхо сделал первый самостоятельный вдох. Его веки дрогнули, но не открылись. Он был ещё далеко — в темноте, где не было ни боли, ни голосов, ни воспоминаний.
Но сердце билось. Ровно. Сильно. Оно не собиралось сдаваться.