Глава 23
Сознание возвращалось медленно, толчками, как будто Минхо всплывал с огромной глубины сквозь толщу чёрной воды. Сначала появился звук — ровный, ритмичный писк, который назойливо ввинчивался в уши. Потом пришло ощущение тяжести: всё тело было чужим, свинцовым, будто его залили бетоном и оставили застывать. Затем — боль. Тупая, разлитая по всему телу, особенно острая в правом боку и в левой руке. Она пульсировала в такт писку, и от этого кружилась голова.
Минхо с трудом разлепил веки.
Белый потолок. Люминесцентная лампа, прикрытая матовым плафоном. Трубка, идущая от капельницы к его руке. Ещё одна трубка — в носу, подающая кислород. Провода, прилепленные к груди, ведущие к монитору, который и издавал этот ритмичный писк. Запах — спирт, хлорка, что-то неуловимо больничное, от чего всегда хотелось сбежать.
Он был в палате. В больнице. Живой.
Минхо попытался пошевелиться и тут же пожалел об этом. Острая боль в рёбрах заставила его зашипеть и замереть. Левая рука, закованная в лёгкий гипс от запястья до локтя, отозвалась тупой пульсацией. Он скосил глаза вниз и увидел себя — перевязанного, с трубками, бледного до синевы. Одеяло сбилось, и он заметил край бинтов на груди.
— Блядь, — прошептал он одними губами. Голос прозвучал хрипло, как будто он не говорил несколько дней.
— Очнулся? — раздался голос откуда-то сбоку.
Минхо медленно повернул голову. Даже это простое движение отдалось болью в шее и виске. В кресле у окна сидел Сынмин. Он был без очков, в мятой рубашке с расстёгнутым воротом, и выглядел так, будто не спал всю ночь. Под глазами залегли тени, волосы торчали в разные стороны, а на коленях лежал раскрытый планшет с погасшим экраном — видимо, батарея села.
— Сынмин, — прохрипел Минхо. — Ты чего здесь?
— А где мне ещё быть? — Сынмин подался вперёд, и его голос дрогнул, хотя он явно пытался держать себя в руках. — Ты в реанимации пролежал сутки. На искусственной вентиляции. С разрывом селезёнки, с тремя сломанными рёбрами, с ушибом мозга. Мне позвонили из скорой, и я приехал. И сижу здесь, жду, когда ты соизволишь открыть глаза.
— Сутки? — Минхо нахмурился, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Последнее, что он помнил — ужин с Минджуном, фотография, холодный взгляд. И потом — ничего. Только темнота и вспышка боли. — Меня сбили?
— Да. Чёрный седан. Без номеров. Скрылся с места, — Сынмин говорил сухо, как на допросе, но желваки на его скулах ходили ходуном. — Врачи сказали, что ты легко отделался. Мог бы остаться инвалидом. Или умереть.
Минхо помолчал. Потом попытался усмехнуться, но вышло криво и болезненно.
— Живой же.
— Живой, — повторил Сынмин с горечью. — Живой. Спасибо хирургу, который штопал тебя три часа. Спасибо анестезиологу, который не дал тебе умереть на столе. Спасибо медсёстрам, которые качали тебя всю ночь. Ты живой, Минхо. А мог бы и не быть.
— Не надо переживать, — тихо сказал Минхо, глядя на брата. — Я же живой. Всё уже позади.
Сынмин резко встал. Кресло отъехало и стукнулось о стену. Он подошёл к кровати и остановился, глядя на Минхо сверху вниз. Его лицо было искажено смесью ярости и боли — той самой, которую он так долго прятал за сухим профессионализмом.
— Не надо переживать? — переспросил он, и его голос сорвался на крик. — Ты лежишь в больничной койке с дыркой в боку, с рёбрами, которые собрали по кускам, с гипсом на руке, а говоришь «не надо переживать»? Ты вообще думаешь о ком-то, кроме себя?!
— Сынмин...
— Нет, помолчи! — Сынмин вцепился руками в поручень кровати. Его пальцы побелели. — Я сидел в коридоре, пока тебя оперировали. Я слушал, как Хёнджин плакал на стуле, как маленький мальчик. Я ждал, когда выйдет врач и скажет, что ты умер. Ты хоть понимаешь, что я чувствовал?!
Минхо смотрел на него и молчал. Он никогда не видел Сынмина таким. Всегда собранный, всегда методичный, всегда с сухим докладом и острым словом — сейчас он был просто человеком, у которого на глазах чуть не погиб брат.
— Понимаю, — сказал Минхо тихо. — Прости.
Сынмин выдохнул, отвёл взгляд и снял очки, которых на нём не было — привычный жест. Он постоял минуту, глядя в окно, за которым занимался серый утренний свет, потом повернулся обратно. Его голос стал тише, но в нём появилась та же сталь, что и у Минхо.
— Уходи из полиции, — сказал он.
— Что?
— Уходи. Я найду тебе безопасную работу. Аналитиком. Консультантом. Инструктором в учебном центре. Что угодно. Только не полевая работа. Только не мафия. Только не Хёнджин и не Минджун. Хватит.
Минхо приподнял голову с подушки, игнорируя боль в шее. Его глаза сузились.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — отрезал Сынмин. — Ты мой брат. Я восемь лет прикрывал тебя, врал начальству, делал вид, что мы просто коллеги. Я стирал твои рапорты, когда ты превышал полномочия. Я выгораживал тебя перед шефом. А теперь ты чуть не погиб. И я говорю: хватит.
— А я говорю: нет.
Сынмин замер. Его глаза вспыхнули.
— Почему? — спросил он тихо.
— Потому что это моя работа, — ответил Минхо. Голос его был слабым, но в нём звенело упрямство. — Потому что я не могу сидеть в кабинете и перебирать бумажки, когда такие ублюдки, как Минджун, ходят по улицам. Потому что я сам решил, кем мне быть, и никому не позволю решать за меня. Даже тебе.
— Даже мне? — Сынмин горько усмехнулся. — А Хёнджину? Ему ты позволяешь?
— Хёнджин не решает за меня, — отрезал Минхо. — Он принимает меня таким, какой я есть. В отличие от тебя.
Повисла тишина. Тяжёлая, как ртуть.
Сынмин долго смотрел на брата, потом медленно покачал головой.
— Ладно, — сказал он. — Я понял. Ты не изменишься. Ты всегда был упёртым, как баран. Даже в детстве, когда тебя били, ты не плакал. Просто вставал и шёл дальше. Но когда-нибудь ты не встанешь, Минхо. И тогда я не знаю, что буду делать.
— Этого не случится.
— Ты не можешь обещать.
— Я никогда не обещал, — сказал Минхо. — Я просто делаю.
Сынмин вздохнул, потёр переносицу и поправил воображаемые очки.
— Я потом приду, — сказал он и взял с тумбочки небольшой пластиковый стаканчик с фольгированной крышкой. Поставил его прямо перед Минхо на постельный столик. — Вот. Йогурт. Питьевой. С клубникой. Ты такой любишь. Съешь его.
— Сынмин...
— Я сказал, съешь, — перебил он и направился к двери. У порога задержался и бросил через плечо: — Я не злюсь. Я просто... устал бояться за тебя. Но если ты решил остаться, я буду рядом. Как всегда.
И вышел, тихо притворив за собой дверь.
Минхо остался один в палате. Он посмотрел на стаканчик с йогуртом, на его глупую розовую этикетку с нарисованной клубникой, и вдруг почувствовал, как защипало в носу. Сынмин принёс ему йогурт. Сынмин сидел у его кровати всю ночь. Сынмин, который всегда был строгим и требовательным, оказался просто братом, который до смерти боялся потерять единственную семью.
Он осторожно взял стаканчик здоровой рукой, оторвал фольгу и сделал глоток. Йогурт был холодным и сладким. Вкус детства. Вкус дома.
Тем временем в особняке на холме Хёнджин схватил телефон и швырнул его в стену. Аппарат разлетелся на осколки, ударившись о мраморный пол. Бан Чан, стоявший у двери, не шелохнулся.
— Как ты мог его упустить?! — прорычал Хёнджин.
— Охрана в гараже была нейтрализована, — спокойно доложил Чан. — Профессионально. Без шума. Двое наших ранены, но живы. Минджун исчез. Мы полагаем, что его люди — или люди его покровителей из прокуратуры — вытащили его. Возможно, он уже покинул город.
— Найди, — голос Хёнджина был ледяным. — Подними всех. Каждого информатора. Каждого контактного. Я хочу знать, где он, с кем он, чем дышит.
— Уже работаем, — Чан кивнул. — Но, босс, есть ещё кое-что.
— Что?
— Минхо очнулся. Только что позвонили из больницы.
Хёнджин замер. Ярость, клокотавшая в нём, схлынула в одно мгновение, уступив место огромной, всепоглощающей волне облегчения.
— Живой?
— В сознании. Говорит. Врачи оценивают состояние как стабильное.
Хёнджин выдохнул. Закрыл глаза. Постоял так секунду, потом сорвался с места.
— Фрукты, — бросил он на ходу. — Где у нас фрукты?!
— В кухне, — Чан едва успел отступить, пропуская босса. — Пак закупил вчера.
Хёнджин влетел в кухню, распахнул холодильник и принялся выгребать всё, что попадалось под руку: виноград, персики, коробку клубники, манго, какие-то экзотические плоды, названия которых он даже не знал. Он свалил всё это в пакет — огромный, нелепый, переполненный, — и, схватив ключи от машины, выбежал из дома.
Через двадцать минут чёрный внедорожник с визгом затормозил у входа в больницу Святой Марии. Хёнджин, прижимая к груди пакет с фруктами, из которого торчали виноградные гроздья и зелёные хвостики манго, пронёсся мимо поста охраны, мимо сестринского поста, игнорируя окрики, и ворвался в нужное крыло.
У двери в палату Минхо он столкнулся с Сынмином. Тот как раз выходил, и они едва не сшиблись лбами.
— Ты, — бросил Сынмин, и в его голосе всё ещё звенела обида, но уже без прежней ярости.
— Я, — ответил Хёнджин. — Он жив?
— Жив. Иди. Только недолго. Ему нужен покой.
Хёнджин кивнул и шагнул в палату.
Минхо сидел на кровати, полулёжа, обложенный подушками. Его лицо было бледным, на лбу белела повязка, левая рука покоилась на одеяле в гипсе. Он выглядел измученным, уставшим и разбитым. Но он смотрел на дверь, и когда увидел Хёнджина — в дорогом пальто, с пакетом, из которого вываливались фрукты, с растрёпанными волосами и глазами, в которых плескалось безумное облегчение, — его губы дрогнули в слабой улыбке.
— Ты похож на мальчика, который ограбил фруктовый ларёк, — прошептал он.
— Я ограблю ради тебя весь мир, — выдохнул Хёнджин, и это не было преувеличением.
Он бросил пакет на стул, подошёл к кровати, опустился на колени прямо на холодный пол и осторожно, боясь причинить боль, взял здоровую руку Минхо в свои ладони. Поднёс к губам. Поцеловал пальцы — один за другим.
— Ты живой, — прошептал он. — Ты живой.
— Живой, — подтвердил Минхо. — Сядь уже на стул, а то простудишь колени.
— Плевать.
Хёнджин так и остался стоять на коленях, прижимаясь лбом к руке Минхо. Его плечи дрожали. Впервые за долгое время он не контролировал себя — и ему было всё равно.
— Я думал, что потерял тебя, — сказал он глухо. — Я стоял в этом коридоре и думал, что всё кончено. Что я опоздал.
— Ты не опоздал, — Минхо осторожно высвободил руку и положил её на голову Хёнджина. Пальцы зарылись в тёмные волосы. — Ты здесь. И я здесь. А остальное — потом.
Хёнджин поднял голову и посмотрел ему в глаза. В них не было ни льда, ни стали, ни маски. Только нежность — огромная, пугающая, заполнившая всё пространство палаты.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Я должен был сказать это раньше. Не на переходе. Не в машине. А вот так — прямо. Я люблю тебя, Ли Минхо.
Минхо моргнул. Потом улыбнулся — усталой, но счастливой улыбкой.
— Я знаю, — ответил он. — Я тоже тебя люблю. А теперь помоги мне съесть этот чёртов йогурт, который принёс мой брат. Он на меня обидится, если я не доем.
Хёнджин тихо рассмеялся, поднялся с колен и взял с тумбочки полупустой стаканчик с йогуртом.
— Твой брат — грозный человек, — сказал он, отрывая остатки фольги.
— Ты даже не представляешь насколько, — ответил Минхо.
И в палате, залитой серым утренним светом, под мерный писк приборов, они сидели вдвоём, разделяя на двоих один питьевой йогурт с клубникой. А в пакете на стуле мирно дозревали манго, которым предстояло быть съеденными позже.