Глава 20
В фургоне было душно. После того как Минхо покинул ресторан, Бан Чан снял наушники, бросил их на пульт и несколько секунд сидел неподвижно, переваривая услышанное. Феликс молчал, глядя на мигающие индикаторы оборудования. Его лицо было бледным, на скулах проступили желваки.
— Ты слышал, — произнёс Чан. Это был не вопрос.
— Слышал, — ответил Феликс ровно. — Каждое слово. Фотография. Пак Чонгу. Девятнадцатилетний босс.
— Это правда? — Чан повернулся к нему. — Ты работаешь на Хёнджина дольше меня. Ты знал?
Феликс медленно покачал головой. Его пальцы сжимали край пульта так, что побелели костяшки.
— Я знал, что отец Хёнджина был... жестоким человеком. Но про Пак Чонгу и ту историю — нет. Если это правда, босс должен знать. Если это ложь — тем более.
Чан уже набирал номер. Гудок. Второй. Третий.
Хёнджин ответил после четвёртого гудка. Его голос был настороженным — он ждал вестей, но не в такое время.
— Чан? Что случилось?
— Босс, — Чан говорил быстро и чётко, как на оперативной связи. — Ужин закончился. Минхо только что вышел из ресторана. Минджун сказал ему кое-что. То, что ты должен знать немедленно.
— Говори.
— Минджун показал Минхо старую фотографию. На ней ты — лет девятнадцати — стоишь рядом с киллером по кличке Пак Чонгу. И он заявил, что убийство Сохёна, брата Минджуна и бывшего возлюбленного Минхо, было совершено по приказу твоего отца. Что твоя семья ответственна за это. Что ты знал киллера лично.
В трубке повисла мёртвая тишина. Такая глубокая, что Чан слышал, как тикают часы на приборной панели фургона.
— Босс? — позвал он.
— Я здесь, — голос Хёнджина изменился. Из настороженного он стал холодным, стальным, но под этой сталью клокотало что-то, что Чан редко слышал. Ярость. И страх. — Что ещё?
— Минджун предложил Минхо сделку. Помочь уничтожить тебя. Взамен обещал... его.
— Что значит «его»?
— Минджун хочет Минхо себе. Он сказал это прямо. «Вы будете со мной. В любом смысле». И Минхо взял фотографию. Ушёл. Ответа не дал, но он был явно потрясён.
— Где он сейчас? — голос Хёнджина сорвался на рык.
— Только что вышел из отеля. Идёт пешком, судя по сигналу жучка. Мы можем проследить.
— Не надо, — отрезал Хёнджин. — Я сам.
И бросил трубку.
Хёнджин стоял посреди своей спальни, сжимая телефон в побелевших пальцах. В комнате было темно — только лунный свет падал на кровать и на разбросанные по полу подушки. Он только что принял душ после долгого дня и собирался лечь, когда позвонил Чан. Теперь сон сняло как рукой.
Отец. Пак Чонгу. Сохён.
Эти слова бились в голове, как пули. Он помнил Пак Чонгу — угрюмого мужчину с татуировкой на шее, который иногда приезжал к отцу по делам. Хёнджину тогда было девятнадцать, и он только начинал вникать в семейный бизнес. Он не знал, что именно делал Пак Чонгу. Отец не посвящал его в детали. Но эта фотография... да, он помнил тот день. Их сфотографировали на каком-то семейном обеде. Он даже не знал, что снимок сохранился.
И теперь Минджун использовал это против него. Против Минхо.
— Блядь, — прошептал он.
Он набрал номер Минхо. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый.
— Ответь, — прошептал он. — Ответь, малыш. Пожалуйста.
Гудки шли, но никто не отвечал. Хёнджин сбросил и набрал снова. И снова. И снова. Каждый раз гудки обрывались тишиной.
Он схватил пальто и выскочил из спальни, перепрыгивая через ступени.
— Чан! — рявкнул он в телефон. — Где он сейчас?!
— Движется по центральной улице, — ответил Чан. — Мы отслеживаем. Сигнал жучка стабилен.
— Я выезжаю. Если он доберётся до дома раньше — заблокируйте улицу. Я должен поговорить с ним.
— Понял.
Хёнджин вылетел из особняка и прыгнул в машину, даже не вызвав водителя. Мотор взревел, и внедорожник сорвался с места, разбрызгивая гравий.
Минхо шёл по ночной улице, засунув руки в карманы пальто. В одной руке он сжимал фотографию, которую ему дал Минджун. В другой — телефон, который он поставил на беззвучный режим ещё перед ужином.
Внутри было пусто и звонко, как в колодце. Слова Минджуна всё ещё звучали в ушах, смешиваясь с воспоминаниями, которые он так долго подавлял. Сохён. Его улыбка. Его запах — цитрусовый чай и старые книги. Его голос, говорящий: «У меня есть младший брат. Он другой. Я за него боюсь».
И теперь этот младший брат сидел перед ним, смотрел липким взглядом и говорил: «Семья Хёнджина убила Сохёна». И показывал фотографию. Доказательство. Живое, осязаемое доказательство того, что Хёнджин был связан с убийцами.
Минхо не знал, чему верить. Он не знал, что делать. Он шёл и шёл, не замечая ни дороги, ни прохожих, ни светофоров.
Он подошёл к пешеходному переходу. Второй раз за последние дни. В прошлый раз он был пьян и едва не попал под колёса, но его спас Хёнджин. Сейчас он был трезв — смертельно трезв, — но его мысли были так же далеко, как и тогда.
Загорелся зелёный. Минхо ступил на дорогу.
Он не заметил, как из-за поворота вылетела машина. Чёрный седан без номеров, с тонированными стёклами. Не заметил, как она ускорилась, пролетая на красный. Не заметил, как водитель даже не попытался затормозить.
Удар был страшным.
Тело Минхо подбросило в воздух, перевернуло, швырнуло на асфальт. Он прокатился несколько метров и замер, раскинув руки. Кровь начала растекаться по серому покрытию, смешиваясь с дождевыми каплями от прошедшего недавно дождя.
Машина, не сбавляя скорости, скрылась за поворотом. Визг шин. Тишина.
Потом крики.
— Боже! Человека сбили!
— Вызовите скорую! Кто-нибудь, вызовите скорую!
Вокруг начали собираться люди. Молодая женщина в светлом плаще прижала ладони к щекам. Мужчина в деловом костюме бросился к Минхо и склонился над ним.
— Он жив! — крикнул он. — Он дышит! Скорую, быстрее!
Ещё одна женщина уже набирала экстренный номер.
Телефон Минхо выпал из руки и лежал на асфальте в метре от тела. Экран светился. На нём высвечивался входящий вызов. «Хёнджин». Телефон вибрировал — раз, другой, третий.
Один из прохожих, парень лет двадцати в кепке, заметил телефон и машинально поднял его. Он посмотрел на экран, на имя звонящего, потом на лежащего без сознания Минхо, вокруг которого уже суетились люди. Палец сам скользнул по экрану, принимая вызов.
— Алло? — сказал парень неуверенно.
На том конце раздался резкий, требовательный голос, в котором смешались ярость и отчаяние:
— Минхо! Минхо, блядь, ответь! Где ты?! Что случилось?!
— Вы... вы знаете этого человека? — спросил парень, заикаясь. — Тут такое дело... тут парня сбили. На переходе. Машина. Он лежит без сознания. Мы уже вызвали скорую.
В трубке на секунду стало тихо. Потом голос Хёнджина сорвался на хрип:
— Какой переход? Где?!
— На углу Сечжон-ро и Пятой авеню, — быстро сказал парень, оглядываясь по сторонам. — У отеля «Империал». Скорая уже едет, тут люди помогают...
— Я буду через пять минут, — перебил Хёнджин, и в его голосе звенело такое, что парень вздрогнул. — Не трогайте его. Слышите? Ничего не трогайте. Только дождитесь скорой.
— Хорошо, хорошо, я понял...
Но Хёнджин уже отключился.
Парень опустил телефон и посмотрел на лежащего на асфальте мужчину. Тот был бледен, из раны на голове сочилась кровь, но грудь едва заметно вздымалась. Дышал.
— Кто это звонил? — спросила женщина, стоявшая рядом.
— Не знаю, — ответил парень. — Но, кажется, кто-то, кто его очень любит.
Чёрный внедорожник летел по ночным улицам, игнорируя светофоры и разбрызгивая лужи. Хёнджин вдавливал педаль газа в пол, не отрывая глаз от дороги. Его лицо было белым как мел, но глаза горели сухим, лихорадочным огнём.
— Чан! — рявкнул он в гарнитуру. — Сигнал жучка!
— Мы видим, — ответил Чан. — Он на углу Сечжон-ро. Не двигается. Босс, я уже вызвал наших врачей.
— Быстро.
— Что случилось?
— Его сбили, — сказал Хёнджин, и голос его предательски дрогнул. — Чан, его сбили.
— Мы едем.
— Я буду раньше.
Он бросил гарнитуру на пассажирское сиденье и прибавил газу. Перед глазами стояло лицо Минхо — как он улыбался сквозь сон, как целовал его, как говорил: «Ты — другое дело». И теперь он лежит где-то на мокром асфальте, истекая кровью, а он, Хёнджин, не может до него дозвониться, не может до него доехать, не может...
— Нет, — прошептал он. — Нет. Только не ты. Только не сейчас.
Он свернул на Сечжон-ро и увидел впереди скопление людей и мигающие огни скорой. Его сердце пропустило удар, потом забилось с утроенной силой.
Машина затормозила с визгом, и Хёнджин выскочил наружу, даже не заглушив мотор.
В толпе зевак стоял парень в кепке, держа телефон Минхо. Рядом женщина в светлом плаще прижимала платок к губам, глядя, как санитары укладывают носилки. Минхо уже подняли с асфальта и загружали в скорую.
— Я его... — начал Хёнджин, проталкиваясь сквозь толпу. — Пустите меня к нему!
— Вы кто? — спросил санитар, преграждая путь.
— Я... — Хёнджин осёкся, не зная, что ответить. Кто он? Босс? Враг? Возлюбленный? — Я тот, кто его любит. Пустите.
Санитар посмотрел на его лицо — бледное, искажённое болью, с глазами, полными такого отчаяния, какое не сыграешь, — и отступил.
Хёнджин запрыгнул в скорую и опустился на колени рядом с носилками. Минхо лежал без сознания. Его лицо было серым, на лбу запеклась кровь, одна рука безвольно свешивалась вниз. Но грудь вздымалась. Он дышал.
— Малыш, — прошептал Хёнджин, беря его холодную руку в свою. — Я здесь. Я рядом. Не смей умирать. Ты слышишь? Не смей.
Санитар закрыл дверь, и скорая, включив сирену, понеслась в сторону больницы.
А на мокром асфальте, где только что лежал Минхо, осталась лежать фотография — пожелтевшая, с двумя фигурами, смотревшими в камеру. Её не заметили ни прохожие, ни санитары. Дождь, начавшийся снова, медленно размывал лица на снимке.