Глава 15
В машине было тепло и тихо. Перегородка, поднятая Бан Чаном, отсекла не только передние сиденья, но и весь внешний мир. Они остались вдвоём в мягком полумраке заднего салона, и никого больше не существовало. Ни города за окном, ни особняка на холме, ни участка, ни мафии, ни закона. Только двое.
Минхо целовал его. Без приказа, без оправдания, без мысли, которая всегда мешала ему делать то, что хочется. Он целовал Хёнджина так, будто от этого зависела его жизнь. Его пальцы всё ещё сжимали свитер на груди мафиози, но теперь не для того, чтобы удержать или оттолкнуть, — а чтобы не отпускать. Чтобы чувствовать, как под тканью бьётся чужое сердце — сильно, часто, в такт его собственному.
Губы Хёнджина были мягкими и горячими. От них пахло табаком и чем-то сладковатым — не то чаем, не то вишнёвым леденцом. Минхо вбирал этот запах, этот вкус, это дыхание и чувствовал, как внутри что-то ломается. Стена. Броня. Последняя линия обороны, которую он строил восемь лет и за которую прятался от всего мира.
Она рухнула.
И под обломками, в самой глубине, обнаружилось чувство — огромное, ослепительное, пугающее. Он любит его. Любит до дрожи в коленях, до боли в груди, до готовности разорвать голыми руками любого, кто приблизится к Хёнджину с дурными намерениями. Любит так, что хочется не сажать его за решётку, а спрятать, закрыть собой, утащить в такое место, где нет ни пуль, ни конкурентов, ни Со Минджуна с его липким взглядом и фарфоровой улыбкой.
Он хочет защитить его.
Эта мысль была абсурдной. Хёнджин — глава преступного синдиката. У него армия охраны, оружие, деньги, связи. Он сам кого угодно защитит. Но Минхо хотел. Хотел так сильно, что это желание перехватывало горло и мешало дышать.
Хёнджин почувствовал что-то. Его губы на мгновение замерли, а потом ответили с новой силой — глубоко, властно, но без той жёсткости, что была на переходе. Теперь он целовал иначе. Бережнее. Будто держал в руках хрупкую вещь, которую боялся сломать.
И тогда он тоже понял.
Это осознание пришло не как удар — как волна. Тёплая, всепоглощающая, смывающая всё лишнее. Он любит этого человека. Этого упёртого, гордого, саморазрушительного детектива, который пьёт соджу на скамейках, лезет под пули ради незнакомых людей и не умеет просить о помощи. Любит так, как не любил никого и никогда. И это не игра. Не охота. Не стратегия.
Это любовь.
И она страшнее любой пули.
Поцелуй длился долго. Минуту. Две. Может, пять — время потеряло смысл. Их губы то сливались в глубоком, влажном поцелуе, то расходились на миллиметр, чтобы набрать воздуха, и снова возвращались друг к другу, как будто разлука даже на секунду была невыносима. Язык Минхо скользнул по губам Хёнджина, и тот ответил — тихим, почти стоном, который вибрацией прошёл сквозь их соединённые рты. Рука Хёнджина сжимала затылок Минхо, пальцы зарылись в волосы, чуть оттягивая голову назад, но не грубо — скорее лаская. Другая его ладонь легла на талию, проникла под расстёгнутую куртку, сквозь тонкую ткань рубашки чувствуя жар чужого тела. Минхо вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился — наоборот, придвинулся ближе, насколько позволяло пространство салона, и его колено упёрлось в бедро Хёнджина.
Первым оторвался Хёнджин.
Он мягко отодвинул лицо, но не убрал рук. Его глаза блестели в полумраке, зрачки были расширены, делая радужку почти чёрной. Дыхание было неровным, грудь вздымалась часто. На губах блуждала лёгкая, чуть пьяная улыбка — не хищная, не насмешливая, а тёплая, почти нежная.
— А теперь, — сказал он низким, чуть севшим голосом, — расскажи мне всё, мой малыш.
Минхо моргнул. Его мозг, всё ещё плавающий в эндорфинах, запнулся об это слово.
— Я — кто? — переспросил он, и его голос прозвучал непривычно растерянно.
— Малыш, — повторил Хёнджин с удовольствием, пробуя это слово на вкус. — Мой малыш. А что, тебе не нравится?
— Я детектив полиции, — сказал Минхо, пытаясь собрать остатки достоинства в кулак. — Мне двадцать девять лет. У меня табельное оружие. Я не «малыш».
— Конечно, малыш, — согласился Хёнджин, и его улыбка стала шире. — Ты очень грозный детектив. С табельным оружием. И ты всё равно мой малыш.
Он наклонился и снова поцеловал его — на этот раз коротко, почти невесомо, лишь коснувшись губ. Как ставят точку в предложении. Или как дают обещание.
Минхо хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что этот короткий поцелуй сказал ему больше, чем любые слова. «Мой малыш». Это было не унижение. Не шутка. Это было... заявление о принадлежности. И одновременно — заявление о защите. Хёнджин не просто флиртовал. Он брал на себя ответственность.
Минхо выдохнул и опустил взгляд. Его пальцы всё ещё сжимали свитер Хёнджина, но теперь хватка стала мягче.
— Рассказывай, — напомнил Хёнджин, откидываясь на спинку сиденья, но не убирая руки с его талии. — Я слушаю.
И Минхо рассказал.
Он говорил и сам не верил, что говорит это всё ему — мафиози, своему врагу, человеку, которого ещё вчера клялся посадить. Он рассказал о том, как заметил слежку у участка. О том, как зажал одного из людей Минджуна в переулке. О том, как появился сам Минджун — в тёмно-синем пальто, с помощником и чёрным зонтом, — и предложил сделку.
— Он хочет, чтобы я помог убрать тебя, — говорил Минхо, глядя в окно, за которым уже зажглись уличные фонари. — Взамен обещает улики. Финансовые документы, схемы поставок, записи разговоров. Говорит, что ты — зло, а он — меньшее зло. Предлагает выбрать.
Хёнджин слушал молча. Его лицо стало непроницаемым, только желваки на скулах заходили ходуном.
— И что ты ответил? — спросил он ровно.
— Ничего. Послал его.
— Прямо так и послал?
— Прямо так и послал, — подтвердил Минхо, и в его голосе мелькнула прежняя сталь. — Сказал, что не заключаю союзов с преступниками.
Хёнджин усмехнулся.
— А со мной целуешься.
— Ты другое дело, — отрезал Минхо, и только потом осознал, что сказал.
Хёнджин посмотрел на него долгим, тёплым взглядом, но ничего не добавил. Минхо продолжил.
Он рассказал про то, что Минджун — брат Сохёна. Рассказал про Сохёна — коротко, сухо, глотая слова. Про восемь лет назад. Про два выстрела в голову и контрольный в сердце. Про то, что расследование спустили на тормозах, а убийц не нашли. Про то, что он до сих пор не знает, кто заказал того прокурора, и эта неизвестность жжёт его изнутри.
— Минджун знает, — сказал он тихо. — Я уверен. Он знает, кто убил его брата. И он знает, что я любил Сохёна. Это даёт ему рычаг. Он будет давить.
— Пусть давит, — спокойно ответил Хёнджин. — Мы будем готовы.
— Мы?
— Мы, — повторил Хёнджин и взял Минхо за руку. Его пальцы были длинными и тёплыми, они сплелись с пальцами Минхо и сжали их крепко, до лёгкой боли. — Ты и я, детектив. Теперь — мы. Привыкай.
Минхо смотрел на их сплетённые руки. Узкая ладонь Хёнджина с выступающими костяшками. Его собственная ладонь — шире, грубее, с мозолями от рукояти пистолета. Они смотрелись странно вместе. Неправильно. Опасно.
Но именно так, как должно быть.
Хёнджин поднёс его руку к губам и поцеловал костяшки. По одному. Медленно. Глядя прямо в глаза. Минхо забыл, как дышать.
А потом Хёнджин снова притянул его к себе и поцеловал в губы. На этот раз поцелуй был глубоким, долгим и таким полным чувств, что у Минхо защипало в носу. Он отвечал, не думая, не анализируя, не взвешивая риски. Просто отвечал.
В передней части салона, отделённой звукоизолирующей перегородкой, Бан Чан сидел, глядя прямо перед собой. Водитель искоса глянул на него.
— Долго ещё? — спросил он шёпотом.
Чан вздохнул, потёр переносицу и тихо, почти неслышно прошептал:
— Хёнджин приехал, чтобы целоваться.
Водитель понимающе кивнул и полез в бардачок за термосом. Чай был ещё горячий.
Чан отхлебнул из крышки-стаканчика и покосился на перегородку. Оттуда не доносилось ни звука, но он слишком хорошо знал своего босса, чтобы не догадываться, что там происходит. Или не догадываться, чем это закончится.
— Минджун будет в ярости, — сказал он задумчиво. — Когда узнает.
— А он узнает?
— У него везде глаза, — Чан сделал ещё глоток. — Конечно, узнает. Вопрос в том, что он предпримет.
— А мы что?
— А мы, — Чан отставил стаканчик, — будем защищать. И детектива, и босса. От кого угодно.
Водитель снова кивнул. За окнами машины проплывал вечерний Сеул, залитый огнями. Где-то там, в стеклянной башне на другом конце города, Со Минджун, возможно, уже знал, что его предложение отвергнуто. И, возможно, уже строил новый план.
Но здесь, в салоне чёрного внедорожника, припаркованного у старой девятиэтажки на окраине, пока ещё было тихо. И двое людей, которые по всем законам должны были быть врагами, сидели, прижавшись лбами друг к другу, и слушали, как бьются их сердца — в унисон, громко, словно весь мир сузился до этого звука.
— Останешься у меня? — спросил Хёнджин тихо.
— Нет, — ответил Минхо. — Завтра на работу. И мне надо подумать.
— Ты слишком много думаешь, малыш.
— А ты слишком мало.
Хёнджин усмехнулся и поцеловал его в лоб.
— Тогда я приеду завтра.
— Не надо. Я сам...
— Я приеду завтра, — повторил Хёнджин тоном, не допускающим возражений. — После твоей смены. И ты дашь мне свой номер.
— У меня нет твоего номера, — напомнил Минхо.
— Будет.
Минхо посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул и открыл дверь. Холодный вечерний воздух ворвался в салон, но тепло чужой руки всё ещё держало его.
Он вышел. Захлопнул дверь. Пошёл к подъезду, не оборачиваясь.
Чёрный внедорожник постоял ещё минуту у обочины, потом мягко тронулся и скрылся за поворотом.
Минхо поднялся на свой четвёртый этаж, открыл дверь и прислонился к стене в прихожей. В груди всё ещё грохотало. На губах всё ещё был вкус табака и вишнёвых леденцов.
— Малыш, — прошептал он в темноту. — Блядь. Малыш.
И засмеялся — тихо, хрипло, почти безумно. Потому что сегодня он признался себе в любви к главе преступного синдиката.
И, кажется, ему это нравилось.