Глава 8
Ночной город встретил Минхо равнодушным гулом проезжающих машин и холодным ветром, который забирался под куртку и леденил рёбра. Он отпустил Чонина на такси — соврал, что хочет пройтись пешком, проветрить голову перед сном. Чонин, вымотанный до предела, не стал спорить. Только попросил написать, когда доберётся до дома.
Минхо не собирался домой.
Он стоял на углу, засунув руки в карманы, и смотрел, как светофор перемигивается с зелёного на красный и обратно. Внутри было пусто и одновременно тяжело, словно кто-то выскреб все внутренности и залил освободившееся пространство свинцом.
Разговор с Чонином вскрыл старую рану. Сохён. Восемь лет. Два выстрела в голову, контрольный в сердце. Он так редко произносил это имя вслух, что собственный голос, сказавший «Сохён», до сих пор звучал в ушах чужим, незнакомым эхом.
И Хёнджин. Чонин спросил про Хёнджина. И Минхо не смог ответить ничего внятного, потому что правда была слишком дикой, слишком неправильной, слишком опасной.
Он пересёк улицу и толкнул дверь круглосуточного магазина. Колокольчик звякнул. Продавщица — девушка с розовыми волосами и уставшим лицом — подняла глаза от телефона и тут же потеряла к нему интерес.
Минхо прошёл вдоль стеллажей с чипсами и лапшой быстрого приготовления, задержался у холодильника. Пиво. Водка. Соджу.
Он взял две зелёные бутылки. Потом подумал и взял третью.
— Больше не будете? — спросила продавщица, пробивая товар.
— Хватит.
— Закуску возьмите. С пустым желудком плохо будет.
— Я не голоден.
— Это сейчас не голоден, — вздохнула она, но спорить не стала.
Минхо вышел из магазина, свернул в ближайший двор и сел на скамейку у детской площадки. Ночью здесь было пусто и тихо. Только ветер раскачивал качели, и они жалобно поскрипывали ржавыми цепями. Жёлтый свет фонаря падал на мокрый асфальт, рисуя длинные тени от голых деревьев.
Он открыл первую бутылку и сделал глоток прямо из горла. Соджу обжог горло и провалился в желудок горячей волной. Вкус был мерзкий — сладковатый и спиртовой одновременно. Но Минхо не закусывал и не морщился. Он пил, глядя в одну точку, и мысли в голове постепенно замедлялись, затихали, уступая место тупому, ватному безразличию.
Сохён.
Хёнджин.
Два имени, которые не должны были стоять рядом, но почему-то стояли.
Первая бутылка опустела быстро. Минхо отшвырнул её в сторону — стекло звякнуло об асфальт и покатилось под скамейку. Открыл вторую. Сделал глоток. Ещё. Ещё.
Он не заметил, как допил вторую. Руки уже плохо слушались, пальцы дрожали, когда он срывал пластиковую пломбу с третьей бутылки. Где-то на краю сознания билась мысль: «Остановись. Завтра будет плохо». Но эта мысль была тихой и далёкой, как сигнал чужого телефона в метро.
Третья бутылка пошла медленнее. Минхо пил маленькими глотками и смотрел, как луна ползёт по небу, цепляясь за верхушки многоэтажек. Город спал. Мир спал. А он сидел на облезлой скамейке у детской площадки и топил себя в дешёвом алкоголе, потому что не знал, что ещё делать с этой болью.
Пустая третья бутылка полетела вслед за первой. Минхо поднялся. Мир качнулся вправо, потом влево. Ноги были ватными, руки — чужими. Он посмотрел на часы — стрелки расплывались, но вроде было около двух ночи.
Домой. Надо домой.
Он двинулся в сторону дороги, забыв, что пешеходный переход находится на перекрёстке. Сейчас ему было всё равно. Светофоры, разметка, правила — всё это принадлежало другой, трезвой версии его жизни.
Пешеходный переход освещался тусклыми фонарями. Дорога была пуста, если не считать далёких огней приближающегося автомобиля. Минхо ступил на асфальт. Его шатало из стороны в сторону, как пьяного матроса на палубе в шторм. Он шёл, глядя под ноги, считая трещины в асфальте, и даже не заметил, как далёкие огни превратились в два слепящих фонаря.
Автомобиль нёсся по пустой дороге. Спортивная иномарка, чёрная, с тонированными стёклами. Водитель явно превышал скорость, надеясь проскочить перекрёсток, пока светофор ещё горел зелёным.
Минхо был уже на середине дороги, когда звук мотора ворвался в его пьяное сознание. Он поднял голову. Увидел летящую прямо на него машину. Увидел, как водитель — молодой парень с перекошенным от ужаса лицом — вдавливает педаль тормоза.
Слишком поздно.
Тормоза взвизгнули. Резина задымилась. Расстояние между телом и капотом сокращалось с чудовищной скоростью.
Минхо не успел даже испугаться. Алкоголь замедлил реакцию, и он просто стоял, как кролик перед фарами, ожидая удара.
А потом кто-то врезался в него сбоку. Жёстко. Безжалостно. Чужие руки сгребли его за грудки куртки и рванули назад с такой силой, что Минхо отлетел на тротуар, прокатился по асфальту, обдирая ладони и локоть, и рухнул на спину, выбив из лёгких весь воздух.
Машина пронеслась в сантиметрах. Визг шин, поток горячего воздуха, запах жжёной резины. Автомобиль вильнул, чудом не врезавшись в фонарный столб, и скрылся за поворотом — водитель даже не остановился.
Тишина. Только сердце колотится где-то в висках. Только ветер свистит в проводах.
Минхо лежал на спине, глядя в чёрное небо, и пытался понять, жив он или уже нет. Тело болело — локоть саднило, спина ныла, голова кружилась от алкоголя и адреналина.
Над ним нависла тень. Высокий силуэт заслонил фонарь, и Минхо не видел лица, только очертания — широкие плечи в дорогом пальто, развевающиеся на ветру волосы.
— Ты.
Голос прозвучал глухо, но в нём звенела такая ярость, что Минхо мгновенно протрезвел на четверть.
Хёнджин схватил его за воротник куртки и рывком посадил. Потом за шиворот поднял на ноги и швырнул спиной к фонарному столбу. Удар вышел несильным — мафиози явно сдерживался, — но Минхо всё равно охнул, прижимаясь затылком к холодному металлу.
— Ты совсем ёбнулся?! — прорычал Хёнджин ему в лицо. Его глаза — всегда холодные, всегда контролируемые — сейчас горели бешенством. Никакой маски. Никакой игры. Чистая, незамутнённая ярость. — Ты вообще соображаешь, что делаешь?! Напился в ноль и попёрся под колёса?! Ты кто — детектив или самоубийца?!
— Отвали, — пробормотал Минхо, вяло пытаясь оттолкнуть его руки. Язык заплетался, перед глазами всё плыло. — Какое тебе дело...
— Какое мне дело?! — Хёнджин встряхнул его так, что зубы клацнули. — Ты чуть не умер у меня на глазах! Второй раз за неделю! Я тебя не для того спасал, чтобы ты сдох под колёсами какой-то грёбаной тачки!
— Я не просил тебя спасать, — Минхо ухмыльнулся криво и горько. — Ни тогда. Ни сейчас. Вали, Хёнджин. Отвали от меня. Дай мне...
Он осёкся. Слова застряли в горле.
— Что дать? — голос Хёнджина стал тише, но опаснее. — Что тебе дать, детектив?
— Дай мне исчезнуть, — выдохнул Минхо, и это прозвучало так жалко, так пьяно, так потерянно, что Хёнджин на секунду замер. — Отвали... наркоторговец... контрабандист... убийца... хоть тут отвали. Дай мне просто исчезнуть. Я устал. Я так устал, ты не понимаешь...
— Дурак, — сказал Хёнджин глухо. — Ты просто дурак, Ли Минхо.
И поцеловал его.
Это не было нежным поцелуем. Не было осторожным, или спрашивающим, или романтичным. Хёнджин целовал его грубо, требовательно, яростно — так, будто хотел вбить в детектива хоть каплю инстинкта самосохранения. Его руки всё ещё сжимали воротник куртки Минхо. Костяшки побелели. Губы врезались в губы, и в этом прикосновении не было ничего от той ленивой нежности, что он демонстрировал в ресторане.
Минхо замер. Его мозг, отравленный алкоголем, отказывался обрабатывать происходящее. Хёнджин. Целует его. Хёнджин. Его враг. Его одержимость. Его...
Он ответил.
Руки, только что пытавшиеся оттолкнуть, сами вцепились в пальто Хёнджина. Пальцы сжали дорогую ткань, скомкали её, притягивая мафиози ближе. Губы раскрылись навстречу, и в этот момент Минхо перестал думать. Вообще. О том, кто он. О том, кто такой Хёнджин. О том, что они посреди улицы, у фонарного столба, в двух шагах от пешеходного перехода, на котором он чуть не умер.
Поцелуй стал глубже. Мокрее. Отчаяннее. Хёнджин прижал его к столбу всем телом, и Минхо почувствовал, как сильно бьётся чужое сердце — прямо сквозь ткань пальто, сквозь куртку, сквозь рёбра. Чувствовал жар чужой кожи. Запах табака, мускуса и моря — тот самый, что снился ему кошмарами и от которого он просыпался в поту.
Хёнджин пил его дыхание, вбирал его стоны, кусал его губы — жадно, голодно, так, как умирающий от жажды хватает воду. Его ладонь скользнула от воротника вверх, к затылку, пальцы зарылись в волосы Минхо, сжали их, чуть оттягивая голову назад, открывая доступ к шее.
Минхо выдохнул — хрипло, сорванно. Голова закружилась ещё сильнее, и он уже не понимал, от чего: от алкоголя, от адреналина или от этого поцелуя.
— Дурак, — повторил Хёнджин, оторвавшись от его губ на долю секунды. Его голос сорвался до шёпота, горячего и влажного. — Дурак. Если ты ещё раз так сделаешь — напьёшься, полезешь под колёса, решишь, что твоя жизнь ничего не стоит, — я тебя убью. Собственными руками. Понял?
Минхо не ответил. Он смотрел в эти глаза — сейчас они были совсем близко, и в них больше не было ни холода, ни стекла. Только страх. Настоящий, живой, человеческий страх.
Хёнджин боялся за него.
Это осознание ударило сильнее поцелуя.
— Зачем ты... — прошептал Минхо, но Хёнджин снова закрыл ему рот рукой. На этот раз ладонью. Тёплой, чуть шершавой, пахнущей табаком.
— Заткнись. Просто заткнись. Ты пьяный идиот, и завтра ты не вспомнишь половины из того, что я сказал. Но запомни одно, — он приблизился вплотную, и его губы почти касались уха Минхо, — ты мой должник. Дважды. И сегодня, и тогда, в кафе. А я всегда прихожу за долгами. Ты не исчезнешь, пока я тебе не разрешу.
Минхо закрыл глаза. Мир кружился. Холод столба упирался в спину. Чужие руки всё ещё сжимали его куртку. Чужое дыхание всё ещё обжигало его губы. И где-то там, глубоко внутри, под слоями боли, усталости и алкоголя, что-то надломилось.
Он не хотел, чтобы это заканчивалось.
— Пойдём, — сказал Хёнджин, отстраняясь и поправляя пальто. — Я отвезу тебя домой.
— У меня нет дома, — пробормотал Минхо. — Есть квартира. Это не одно и то же.
— Знаю.
Хёнджин подхватил его под руку и повёл к машине — чёрному внедорожнику, припаркованному в тени на другой стороне улицы. Минхо не сопротивлялся. Ноги всё ещё не слушались, голова всё ещё кружилась, а губы всё ещё горели.
Он не помнил, как его усадили на переднее сиденье. Не помнил, как пристегнули ремнём. Не помнил, как машина тронулась и поплыла сквозь ночной город. Он только смотрел на профиль Хёнджина за рулём — острый, красивый, сейчас непривычно мрачный — и думал, что всё пошло не так с самого начала.
Или, наоборот, только сейчас пошло так, как должно было.
— Адрес, — бросил Хёнджин, не поворачивая головы.
Минхо назвал улицу и номер дома. Язык заплетался, но мафиози понял.
Остаток пути они проехали молча. Минхо то проваливался в дремоту, то выныривал обратно, вздрагивая всем телом. Хёнджин крепче сжимал руль и не говорил ни слова. Только один раз, когда Минхо снова начал засыпать, он бросил сквозь зубы:
— Если бы меня там не было...
— Но ты был, — пьяно отозвался Минхо. — Почему ты там был?
Хёнджин не ответил.
Машина остановилась у старой девятиэтажки на окраине. Хёнджин вышел первым, обошёл машину и открыл дверь для Минхо. Тот выбрался наружу, шатаясь, и тут же опёрся о капот.
— Дальше я сам, — сказал он.
— Нет.
— Я сказал...
— А я сказал нет.
Хёнджин снова взял его под руку и повёл к подъезду. Минхо не стал спорить — сил не было. Они поднялись на четвёртый этаж. Минхо долго шарил в карманах в поисках ключей, пока Хёнджин не вытащил их у него из руки и не открыл дверь сам.
Квартира была маленькая, холостяцкая. Прихожая, заваленная обувью. Кухня-студия с немытой кружкой в раковине. Диван, на котором лежало смятое одеяло — Минхо спал там, не доходя до спальни. На столе — разбросанные бумаги, папка с делом, фотография Хёнджина, прикреплённая к доске на стене.
Мафиози бросил взгляд на доску, хмыкнул, но ничего не сказал.
— Ванная там, — Минхо махнул рукой куда-то в сторону и, не раздеваясь, рухнул на диван.
Хёнджин постоял над ним минуту. Потом стянул с него ботинки, бросил их на пол. Снял куртку, накрыл ею Минхо вместо одеяла.
— Завтра, — сказал он тихо, — ты проснёшься с больной головой и захочешь сделать вид, что ничего не было.
Минхо не ответил. Он уже проваливался в сон.
— Не смей, — добавил Хёнджин и направился к выходу. У двери остановился и обернулся. — Не смей делать вид, что ничего не было, детектив. Я тебе не позволю.
Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул.
Минхо провалился в темноту, где не было ни снов, ни воспоминаний, ни боли. Только запах табака на подушке.