Глава 6
Три дня — это много или мало?
Для обычного человека три дня — всего лишь половина рабочей недели, три утра, три вечера, три ночи сна. Для Минхо эти трое суток растянулись в бесконечную череду психологических консультаций, бумажной волокиты и вязкого, липкого чувства внутри, которое он отказывался называть своим именем.
Каждое утро они с Чонином приезжали в Центр психологической помощи ровно к девяти. Каждое утро секретарша в строгом костюме молча указывала им на две разные двери. Каждое утро Минхо садился на краешек кушетки и смотрел на фикус, пока доктор Хан Сора задавала ему вопросы, на которые он не хотел отвечать.
Первый день прошёл отвратительно. Минхо огрызался, отмалчивался и покинул кабинет с чувством, будто его вывернули наизнанку и не потрудились зашить обратно.
На второй день он попытался быть вежливым. Это было ошибкой. Вежливость позволила доктору Хан подобраться ближе — она спросила о его снах, и Минхо, сам не заметив как, признался, что ему снится порт, солёный ветер и чужой смех в темноте.
— Чей смех, детектив?
Минхо сжал челюсти и соврал, что не помнит.
На третий день он просто молчал весь сеанс. Психолог не настаивала, что-то писала в своём блокноте, а под конец сказала:
— Я выпишу вам ещё снотворное. Но, знаете, таблетки лечат симптомы, а не причину. Причина всё ещё сидит у вас внутри, детектив. Подумайте об этом.
Минхо взял рецепт и смял его точно так же, как первый.
С Чонином дела обстояли куда интереснее.
Аналитик Ян пережил три сеанса у доктора Чон с неожиданным результатом. Если в первый день он заикался и нёс околесицу про кевларовые столы, то ко второму дню в его голове что-то щёлкнуло. Чонин открыл для себя спасительную технику: он начал представлять, что находится внутри дорамы.
Не просто дорамы — а той самой, про принципиального прокурора, который влюбился в подозреваемую.
— Понимаешь, хён, — объяснял он Минхо за обедом в участке, активно жестикулируя палочками для еды, — когда я думаю, что я персонаж дорамы, мне становится легче. Я не Чонин, который чуть не погиб в перестрелке. Я — второстепенный герой. Я умный, харизматичный, у меня всегда удачные реплики. И со мной ничего не может случиться, потому что я нужен для сюжета.
Минхо поднял глаза от тарелки с рисом.
— И кто же ты по сюжету?
— Лучший друг главного героя, — не моргнув глазом ответил Чонин. — Того самого прокурора. Я поддерживаю его, когда он совершает глупости. Я говорю ему: «Хён, не надо подделывать улики ради неё». Но он меня не слушает, и тогда я тяжело вздыхаю и бегу его спасать.
— Звучит как дерьмо.
— Это драма, хён. В драме всегда есть дерьмо. Но зато у меня есть предыстория, зрители меня любят, и я точно не умру раньше финала. Это придаёт уверенности.
Минхо не знал, плакать ему или смеяться. Но Чонин действительно стал держаться лучше. Его голос окреп, руки перестали дрожать, и он даже начал снова заказывать тройные порции мороженого. Доктор Чон на третьем сеансе внимательно выслушала его теорию про дораму, записала что-то в блокнот и сказала:
— Это нетипично, но эффективно. Если вам помогает, продолжайте.
И выписала обоих — и Минхо, и Чонина — с формулировкой «в дополнительной психологической поддержке не нуждаются».
Минхо подозревал, что доктор Хан просто поняла бесполезность их встреч. Но спорить не стал.
Дело о перестрелке в кафе закрыли через два дня после инцидента.
Формулировка была сухой и обтекаемой: «Нападение совершено неустановленной группой лиц, предположительно связанной с конкурирующей преступной группировкой. В ходе инцидента трое нападавших убиты, двое задержаны. Следственные действия продолжаются».
На деле всё упёрлось в отсутствие улик. Камер в кафе не было. Свидетели не опознали никого из нападавших, а те двое, что выжили, молчали как рыбы. Ни единого слова. Ни единого намёка на заказчика. Бан Чан и Чанбин, которые их обезвредили, просто растворились в воздухе — в протоколе значилось, что задержание произвели «неустановленные граждане, покинувшие место происшествия до прибытия полиции».
Оружие, из которого убили троих, не нашли. Гильзы, которые собрали криминалисты, оказались «чистыми» — ни отпечатков, ни баллистических совпадений.
Минхо знал, чья это работа. Знал, но молчал. Потому что сказать правду означало признать, что его спас глава преступного синдиката. А этого он не мог объяснить даже самому себе.
На третий день, когда бумажная волокита наконец схлынула, Минхо получил оперативную сводку. Один из осведомителей сообщил, что Хёнджин сегодня будет в ресторане «Жемчужина» — дорогом заведении на пятнадцатом этаже бизнес-центра с видом на порт. Деловая встреча. Содержание встречи не уточнялось, но информатор намекнул, что речь пойдёт о расширении бизнеса.
— Едем, — коротко сказал Минхо и взял ключи от машины.
— Мы снова будем следить? — Чонин подхватил планшет и потянулся за курткой. — Как в порту?
— Нет. На этот раз просто наблюдение. Никакой самодеятельности.
— А можно мне в этот раз без перестрелки?
— Постараюсь.
Ресторан «Жемчужина» находился на верхнем этаже стеклянной башни, нависающей над морем. С парковки у подножия здания открывался вид на набережную и портовые краны вдалеке. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая стекло небоскрёба в розовато-золотые тона.
Минхо припарковал машину в тени старого дуба — так, чтобы видеть главный вход, но оставаться незамеченным. Достал бинокль. Чонин развернул планшет и подключился к городским камерам наблюдения — на это у него был официальный допуск.
— Вижу цель, — доложил он через минуту. — Подъехал чёрный седан. Три человека выходят. Хёнджин, Феликс, Чанбин. Охраны больше нет. Идут в здание.
Минхо поднял бинокль.
Даже через стёкла и расстояние он узнал этот силуэт. Хёнджин был одет в тёмно-синий костюм — строгий, дорогой, сидящий как вторая кожа. Волосы уложены назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Рядом с ним шёл Феликс в светло-сером пиджаке, а Чанбин, как всегда, в классическом костюме с иголочки. Никаких признаков оружия. Но Минхо знал, что у каждого из них под пиджаком, скорее всего, кобура.
— Они вошли, — Чонин увеличил картинку с камеры в холле. — Поднимаются на лифте. Пятнадцатый этаж. Хён, у меня нет доступа к камерам внутри ресторана. Частная система.
— Значит, пойдём внутрь.
— Что? — Чонин поднял глаза. — Хён, это рискованно. Если он нас заметит...
— Он нас не заметит, если мы будем вести себя естественно. Мы просто два посетителя, решившие поужинать. Ты ведь голоден?
— Ну... да, — признался Чонин. — Но я думал, мы будем следить из машины. У меня с собой даже закуска была. Правда, я её уже съел.
— Тогда идём.
Ресторан «Жемчужина» оправдывал своё название. Интерьер был выдержан в жемчужно-серых тонах с вкраплениями серебра. Мягкий свет люстр отражался в зеркальных панелях стен. Столики стояли на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы посетители не слышали чужих разговоров. Панорамные окна выходили на море, и закатное солнце заливало зал тёплым, медовым светом.
Минхо и Чонин заняли столик у дальней стены — не в самом углу, чтобы не привлекать внимания, но достаточно далеко от центра зала. Минхо сел лицом к залу, Чонин — спиной, чтобы его молодое лицо с широко распахнутыми глазами не выдало их с потрохами.
— Видишь их? — прошептал Чонин, уткнувшись в меню.
— Вижу.
Хёнджин, Феликс и Чанбин сидели через три столика от них, у самого окна. Хёнджин расположился лицом к залу — и, следовательно, к Минхо. Его спутники сидели по бокам. Перед ними стояли бокалы с водой и кофейные чашки. Никакой еды — только напитки. Значит, встреча была деловой, а не гастрономической.
К ним подошёл официант — высокий мужчина с идеальной осанкой. Минхо заказал чёрный кофе. Чонин, поколебавшись, попросил лимонад и салат с креветками.
— Ты же голоден, — напомнил Минхо.
— Я на диете, — соврал Чонин, хотя на самом деле ему просто кусок в горло не лез от волнения. Представлять себя героем дорамы было сложно, когда объект наблюдения сидел так близко, что можно было разглядеть запонки на его рубашке.
Минхо поднёс ко рту чашку с кофе и замер, делая вид, что наслаждается напитком. На самом деле он весь превратился в слух.
Хёнджин говорил тихо, но акустика зала, рассчитанная на приватность, работала в обе стороны — если сидеть достаточно близко и напрячь слух, можно было разобрать обрывки разговора. А у Минхо слух был тренированный.
— ...партия пришла без проблем, — говорил Чанбин, перелистывая страницы в тонкой папке. — Двадцать килограммов. Чистота продукта — девяносто пять процентов. После разбавления получаем около сорока килограммов рабочего веса. Розничная цена на текущий момент — двести тысяч за грамм в верхнем сегменте.
Минхо стиснул зубы. Наркотики. Они говорили о наркотиках.
— Дороже, чем в прошлом квартале, — заметил Феликс, отпивая воду. Его голос звучал ровно, но в нём сквозило какое-то напряжение, не связанное с темой разговора.
— Спрос вырос, — пожал плечами Чанбин. — Конкуренты с восточного района потеряли три точки после облавы. Их клиентура ищет нового поставщика. Мы можем поднять цену ещё на десять процентов и всё равно остаться в выигрыше.
— Поднимайте, — лениво произнёс Хёнджин. — Но не больше пятнадцати. Нам не нужен бунт среди дилеров. Деньги должны течь плавно, а не скакать.
Он говорил об этом так буднично, словно обсуждал меню ресторана. Минхо смотрел на его профиль — на то, как свет заката играл на острых скулах, как длинные пальцы поглаживали край кофейной чашки, как губы растягивались в лёгкой усмешке — и чувствовал, как внутри закипает ярость пополам с чем-то ещё. Чем-то, что он упорно отказывался называть.
— Общая прибыль за этот месяц, — продолжал Чанбин, — на двадцать три процента выше, чем в предыдущем. Если так пойдёт дальше, к концу квартала мы закроем годовой план досрочно.
— Отлично, — Хёнджин откинулся на спинку стула. — Мне нравится, когда цифры растут. А что с точками сбыта?
— Открыли три новых. Две в центре, одну в портовом районе. Прикрытие — цветочные магазины. Документы чистые, проверку пройдут.
— Цветочные магазины? — Хёнджин усмехнулся. — Мило. Наркотики и розы. Символично.
Феликс молчал. Он сидел, отодвинув свою чашку, и смотрел в окно на море. Его пальцы нервно постукивали по скатерти. Минхо заметил это и нахмурился: обычно Феликс был более собран.
Хёнджин тоже заметил. Он повернул голову и коротко глянул на своего подчинённого.
— Ликс, ты какой-то дёрганый. В чём дело?
— Всё в порядке, — ответил тот, не поворачивая головы.
— У тебя рука дрожит.
— Кофе крепкий.
— Ты не пьёшь кофе.
Пауза. Феликс медленно повернулся и встретился взглядом с боссом. В его светлых глазах мелькнуло что-то болезненное, но он быстро задёрнул шторы.
— Я в порядке, — повторил он твёрже. — Продолжай.
Хёнджин ещё секунду смотрел на него, потом пожал плечами и вернулся к Чанбину.
— Ладно. Что с перекупщиками с восточного района?
— Встреча завтра. Они просят скидку за объём.
— Скидку? — Хёнджин приподнял бровь. — После того, как мы убрали их конкурентов? Нет. Полная цена. И пусть скажут спасибо, что мы вообще с ними работаем.
Чанбин кивнул и сделал пометку в папке.
В этот момент Минхо почувствовал, как взгляд Хёнджина скользнул по залу — лениво, небрежно — и на долю секунды задержался на их столике.
Нет. Не на их столике. На нём.
Сердце пропустило удар.
Хёнджин не подал виду. Он продолжал слушать Чанбина, кивал, задавал вопросы. Но уголок его губ едва заметно подрагивал — будто мафиози изо всех сил сдерживал усмешку.
Он знал.
Знал с самого начала. Возможно, с того самого момента, как они вошли в ресторан. Возможно, ещё раньше — когда их машина припарковалась у здания. А скорее всего, он ждал их. Ждал, что детектив снова появится на горизонте, как верный пёс, идущий по следу.
Минхо выругался про себя. Но уйти сейчас было бы признанием поражения.
— Хён, — прошептал Чонин, отрываясь от салата с креветками, который он почти не тронул. — Мне кажется, он на нас смотрел.
— Тебе кажется.
— Нет, правда. У меня спина похолодела.
— У тебя спина похолодела, потому что ты сидишь под кондиционером.
Чонин обернулся через плечо, проверяя, и действительно увидел решётку кондиционера прямо над собой.
— О. Ну да, — он немного расслабился. — Тогда ладно.
Прошло ещё полчаса. Разговор за столиком Хёнджина перешёл на другие темы — поставки, логистика, коррумпированные чиновники, — а потом и вовсе сошёл на нет. Чанбин захлопнул папку и подозвал официанта, чтобы заказать десерт. Феликс молча вертел в пальцах зубочистку.
Чонин начал ёрзать.
— Хён, — сказал он тихо, и его голос звучал уже не взволнованно, а скорее встревоженно иначе. — Хён, мне нужно в туалет.
— Потерпи.
— Я не могу. У меня... — он прикусил губу. Живот скрутило знакомым спазмом. Салат с креветками оказался роковой ошибкой. — У меня понос.
— Что?
— По-нос, — повторил Чонин по слогам, и его лицо покраснело. — Креветки, кажется, были не первой свежести. Или у меня нервы. Или всё вместе. Хён, мне очень нужно. Срочно.
— Чонин...
— Если я не уйду сейчас, будет катастрофа. Серьёзно. Я не могу быть второстепенным героем дорамы, который обделался в ресторане. Это испортит мне рейтинг.
Минхо закатил глаза.
— Иди. Только быстро и тихо.
Чонин сорвался с места почти бегом. Его спина мелькнула между столиками и скрылась в коридоре, ведущем к туалетным комнатам.
Минхо остался один.
Он поднял чашку с остывшим кофе, сделал глоток и уставился в окно, делая вид, что его интересует закат.
— Скучаешь?
Голос раздался прямо над ухом — низкий, бархатный, с теми самыми вишнёвыми нотками, которые преследовали Минхо в кошмарах.
Хёнджин стоял у его столика. Один. Чанбин и Феликс остались сидеть у окна — первый что-то записывал в папку, второй прожигал спину босса взглядом, полным ярости и боли.
Минхо медленно опустил чашку. Его рука не дрогнула. Ни единый мускул на лице не выдал волнения. Но внутри всё сжалось в тугой, горячий ком.
— Свободный стул есть, — сказал он ровно. — Но тебе я его не предлагаю.
Хёнджин улыбнулся. Не той хищной улыбкой, что была в порту, а другой — мягкой, почти интимной, предназначенной только для них двоих. И, проигнорировав слова детектива, он плавно опустился на стул напротив — тот самый, где минуту назад сидел Чонин.
— Ты без своего щенка сегодня? — спросил он, скрещивая руки на столе. — Тот паренёк с планшетом. Он так забавно бежал в туалет. Кажется, у него проблемы с пищеварением.
— У тебя проблемы с законом. Это серьёзнее.
— О, детектив, — Хёнджин подался вперёд, и расстояние между ними сократилось до полуметра. — Мои проблемы с законом — это то, что делает нашу дружбу такой увлекательной.
— У нас нет дружбы.
— Конечно, нет. Дружба — это скучно. У нас что-то гораздо интереснее.
Минхо смотрел в эти глаза — тёмные, блестящие, с золотыми искрами от закатного солнца — и чувствовал, как воздух между ними накаляется. Запах дорогого парфюма, табака и чего-то мускусного обволакивал его, проникал в лёгкие, заставлял сердце биться быстрее.
— Что ты делаешь? — спросил он тихо.
— Флиртую, — ответил Хёнджин просто. — Ты ведь заметил? Я думал, детективы более наблюдательны.
— Я не объект для флирта.
— Ошибаешься. Ты — самый интересный объект для флирта в этом городе. Возможно, во всей стране. Ты носишь пистолет под курткой, преследуешь меня по всему порту, рискуешь жизнью ради спасения незнакомых людей, а потом сидишь тут с чашкой остывшего кофе и делаешь вид, что тебе не интересно.
— Мне не интересно.
— Тогда почему ты покраснел?
Минхо не покраснел. Почти. Кончики ушей предательски горели, и он знал, что Хёнджин это видит — видит всё, сканирует его лицо, как открытую книгу.
— Я пришёл сюда собирать улики, — сказал он твёрдо. — Ты только что обсуждал наркотрафик. Двадцать килограммов, девяносто пять процентов чистоты, новые точки сбыта в цветочных магазинах. Этого достаточно, чтобы открыть дело.
Хёнджин рассмеялся — тихо, переливчато, совершенно искренне.
— И ты думаешь, я не знал, что ты сидишь здесь и слушаешь? — он наклонил голову, разглядывая Минхо с откровенным, пожирающим интересом. — Детектив, я знал с той самой секунды, как ты вошёл в этот зал. Я слышал твой одеколон. Я видел твоё отражение в стекле. Я чувствовал твой взгляд на своём затылке. Ты правда думал, что сможешь спрятаться?
— Тогда зачем ты говорил о делах при мне?
— Потому что мне плевать, — Хёнджин пожал плечами. — Эти подробности всё равно не станут доказательствами в суде. Запись без ордера — недействительна. Свидетелей у тебя нет — твой щенок в туалете, а больше никто не подтвердит. А главное...
Он наклонился ещё ближе. Его дыхание коснулось щеки Минхо — горячее, с примесью кофе и того самого табака.
— Главное, детектив, в том, что ты не хочешь сажать меня в тюрьму.
— Хочу, — выдохнул Минхо.
— Нет. Ты хочешь чего-то другого, — Хёнджин поднял руку и почти — почти — коснулся пальцами скулы Минхо, но в последний момент отдёрнул ладонь и положил её на стол. — И я хочу того же. Но ты пока не готов себе в этом признаться.
Минхо молчал. Его грудь вздымалась чаще, чем следовало. Пальцы сжимали подлокотник стула с такой силой, что побелели костяшки.
— Знаешь, что я думаю? — продолжал Хёнджин задумчиво, словно рассуждая сам с собой. — Я думаю, что ты вернёшься в участок. Напишешь рапорт. Попытаешься открыть дело. У тебя ничего не выйдет. А потом ты будешь лежать в своей пустой квартире и думать обо мне. О том, что я сказал. О том, что я не сказал, но показал глазами. И это сведёт тебя с ума.
Он встал — так же плавно, как сел. Одернул пиджак. Его лицо снова стало непроницаемым.
— Долг, детектив. Ты всё ещё мне должен за спасение. Я не забыл.
— Я тебе ничего не должен.
— Должен. И я приду за долгом. Скоро.
Он развернулся и пошёл обратно к своему столику. Его спина была прямая, походка — лениво-королевская. Феликс просверлил его взглядом, но Хёнджин, казалось, даже не заметил.
Минхо остался сидеть. Кофе окончательно остыл. Закат догорел, уступив место сумеркам. В зале зажгли свечи.
Чонин вернулся через три минуты — бледный, но живой.
— Хён, — прошептал он, падая на стул. — Я всё. Извини. Что я пропустил?
— Ничего важного, — ответил Минхо, не глядя на него. — Просто разговор.
— С кем? — Чонин огляделся. — Тут кто-то был?
— Нет. Я сам с собой.
Чонин наморщил лоб, пытаясь осмыслить услышанное. Потом пожал плечами и потянулся к меню.
— Ладно. Я, наверное, закажу рисовую кашу. У меня теперь желудок пустой. Может, это даже к лучшему. В дорамах герои часто страдают от несварения перед важными поворотами сюжета.
Минхо ничего не ответил. Он смотрел в окно, где вдалеке, над тёмной водой порта, мигали огни кранов. И думал о том, что Хёнджин снова оказался прав.
Он будет думать о нём. Всю ночь. И следующую. И, возможно, ещё много ночей после.