«Скрежет меж костями»

Они не дошли до шоссе.

Аманда почувствовала это за милю до цели — там, где пустыня вдруг стала другой. Песок потемнел, воздух стал тяжелее, и на горизонте, там, где должна была быть только линия горизонта, снова появились очертания зданий.

— Мы идем по кругу, — сказала Оливия. — Я узнаю этот бархан. Мы уже проходили здесь час назад.

— Не может быть, — ответила Аманда, хотя сама знала, что может. Больница была мертва, но ее влияние осталось. Фарбер исчез, но проклятие продолжало жить — в земле, в воздухе, в их собственных телах.

— Что нам делать? — спросила Оливия.

— Идти дальше. Рано или поздно пустыня кончится.

— А если не кончится?

— Тогда мы умрем здесь. От жажды. От голода. От истощения.

— Это не лучше, чем умереть в больнице.

— Лучше. Потому что здесь нет Фарбера.

Они шли молча. Солнце поднималось все выше, жгло спины, плавило песок. Аманда чувствовала, как силы покидают её — каждый шаг давался с трудом, каждое дыхание было пыткой.

— Мне нужно отдохнуть, — сказала Оливия.

— Нельзя. Если мы остановимся, то не встанем.

— Я не могу больше.

— Можешь. Ты сильнее, чем думаешь.

Они прошли еще полмили. Потом еще. Потом Аманда поняла, что они идут не вперед, а назад — потому что вдалеке снова показались руины больницы.

— Это безнадежно, — сказала Оливия, падая на песок. — Мы никогда не выйдем.

— Выйдем, — ответила Аманда, хотя сама уже не верила.

Она села рядом с Оливией, обняла её за плечи.

— Прости, — сказала она. — Я втянула тебя в это.

— Ты не втягивала. Я сама пошла.

— Ты пошла, потому что хотела помочь. А я не смогла тебя защитить.

— Мы живы. Это уже защита.

— Живы, но не свободны.

Они сидели на песке, глядя на руины, и думали об одном и том же. Единственный способ выйти — вернуться. Закончить то, что начали. Принести последнюю жертву.

— Я пойду, — сказала Оливия. — Я сяду на стол.

— Нет, — сказала Аманда.

— Почему? Я чистая. У меня нет вины.

— У тебя есть жизнь. И ты должна её прожить.

— А ты?

— Я уже подписала контракт. Я — часть этого места. Даже если больница разрушена, контракт остался.

— Мы не знаем этого.

— Знаем. Я чувствую. Тьма в моем сердце не исчезла. Она стала меньше, но она есть.

— Тогда мы найдем способ избавиться от неё.

— Как? Фарбер мертв. Некого просить.

— Может быть, есть другой способ.

— Какой?

Оливия задумалась. Потом встала, отряхнула песок.

— УЗИ, — сказала она. — Монитор, который я нашла в морге. Он показал тьму в твоем сердце. Может быть, он покажет, как её убрать.

— Монитор остался в больнице.

— Тогда мы вернемся.

— Туда, откуда еле вышли?

— Да. Потому что если мы не вернемся, мы умрем здесь, в пустыне. А если вернемся — у нас будет шанс.

Аманда посмотрела на руины. Теперь, при свете дня, они не казались такими страшными. Просто груда бетона, пыли и ржавого металла.

— Хорошо, — сказала она. — Вернемся.

Они пошли обратно.

Путь к руинам занял меньше времени, чем Аманда ожидала — будто пустыня сжималась, подталкивая их к месту, которое они так хотели покинуть.

Главный вход в больницу был завален. Но сбоку, там, где когда-то было окно, зиял пролом — достаточный, чтобы пролезть.

— Я первая, — сказала Аманда и полезла.

Внутри было темно и пыльно. Воздух пах гарью, плесенью и чем-то сладким — тем самым, больничным, который она уже никогда не забудет. Пол был усыпан обломками бетона, осколками стекла, кусками арматуры.

Морг находился в подвале. Лестница, ведущая туда, была завалена, но Аманда нашла другой путь — через дыру в полу, которая вела прямо вниз.

— Осторожно, — сказала Оливия, спускаясь за ней. — Пол может провалиться.

— Знаю.

Морг уцелел. Стены были покрыты трещинами, потолок просел, но столы для вскрытий стояли на своих местах. Холодильники для трупов были открыты — пустые, темные, пахнущие формальдегидом.

Монитор УЗИ лежал там же, где его оставила Оливия — на столике у стены.

— Он работает, — сказала Оливия, включая прибор. Экран засветился серым, зернистым светом. — Батарея почти села, но должно хватить на один раз.

— Что искать? — спросила Аманда.

— Тьму. В твоем сердце.

Оливия приложила датчик к груди Аманды. На экране появилось сердце — билось ровно, спокойно. И вокруг него — тьма. Черная, пульсирующая, живая.

— Она увеличилась, — сказала Оливия. — По сравнению с прошлым разом.

— Что это значит?

— Это значит, что контракт все еще действует. Фарбер исчез, но его место занял кто-то другой.

— Кто?

— Ты, — сказала Оливия. — Ты — главный врач. Ты подписала контракт. Теперь ты — наследница Фарбера.

— Я не хочу быть наследницей.

— Желания не имеют значения. Контракт есть контракт.

— Как его расторгнуть?

Оливия молчала. Она водила датчиком по груди Аманды, по шее, по голове. На экране появлялись разные органы — легкие, печень, мозг. Везде была тьма. Маленькая, но везде.

— Он проник в каждую клетку, — сказала Оливия. — Контракт стал частью тебя.

— Значит, я обречена?

— Не знаю. Есть один способ, но он...

— Что?

— Нужно умереть. И возродиться. Как Фарбер. Но ты не захочешь этого.

— Почему?

— Потому что возрождение — это не жизнь. Это существование между. Как у пациентов.

Аманда опустила голову. Она думала о Сайлосе, о его жертве. О том, как он лежал на столе, с иглой в вене, и улыбался. О том, как его душа ушла в небо, чистая и свободная.

— Может быть, это единственный выход, — сказала она.

— Нет, — ответила Оливия. — Ты не должна умирать.

— А кто должен?

— Никто.

— Ты веришь в это?

— Я должна верить. Иначе зачем мы здесь?

Они стояли в разрушенном морге, держась за руки, и смотрели в темноту. Тени на стенах исчезли, шепот затих, даже запах формальдегида стал слабее. Но чувство, что за ними наблюдают, осталось.

— Кто-то здесь есть, — сказала Аманда.

— Я тоже чувствую.

— Фарбер?

— Нет. Фарбер ушел. Но кто-то остался.

Из темноты вышла фигура. Маленькая, в грязном белом халате, с лицом, которое было лицом куклы — гладким, без глаз, без рта.

Сестра Милдред.

— Ты вернулась, — сказала она. Голос был слабым, как шепот, но Аманда узнала его. — Я знала, что ты вернешься.

— Больница разрушена, — сказала Аманда. — Твои пациенты свободны. Что ты здесь делаешь?

— Я ждала тебя.

— Зачем?

— Чтобы попрощаться.

Милдред шагнула ближе. Её безликое лицо исказилось — не от боли, а от чего-то другого. Сожаления.

— Я была плохой, — сказала она. — Я помогала Фарберу. Я резала, зашивала, вкалывала. Я думала, что делаю добро. Что избавляю людей от боли.

— Ты ошибалась.

— Да. Я поняла это, когда увидела тебя. Твою борьбу. Твою веру. Твою надежду. Я забыла, что это такое — надеяться.

— Ты можешь искупить.

— Как?

— Помоги нам выйти.

— Я не могу. Я часть этого места. Как стены. Как пол. Как воздух. Я привязана к Святой Элоизе навсегда.

— Тогда помоги нам найти способ уничтожить контракт.

Милдред задумалась. Её безликое лицо стало еще более гладким, будто она морщила лоб, хотя лба не было.

— Есть один способ, — сказала она. — Нужно заменить контракт другим. Более сильным.

— Чем?

— Добровольной жертвой. Не тела — души.

— Как это?

— Кто-то должен отдать свою душу больнице. Добровольно. Тогда старый контракт аннулируется.

— И что будет с тем, кто отдаст душу?

— Он станет частью этого места. Как я. Как Фарбер. Как пациенты.

— Нет, — сказала Оливия. — Мы не будем приносить новые жертвы.

— Тогда вы никогда не выйдете.

Аманда смотрела на Милдред, на её безликое лицо, на грязный халат, на руки, которые когда-то держали скальпель. И вдруг поняла.

— Ты хочешь отдать свою душу, — сказала она.

Милдред молчала.

— Ты хочешь искупить. Заменить контракт Аманды своим.

— Может быть.

— Почему?

— Потому что я устала. Тридцать лет я смотрю на эту больницу, на этих пациентов, на свои руки. Я хочу покоя. Но не могу умереть, пока меня кто-то не заменит.

— Если ты отдашь душу, ты не умрешь. Ты станешь частью этого места навсегда.

— Я уже часть. С того момента, как подписала контракт. Но если я отдам душу добровольно, я смогу... изменить что-то. Сделать это место менее страшным.

— Ты веришь в это?

— Я должна верить. Иначе зачем я здесь?

Милдред протянула руку. На ладони лежал лист бумаги — старый, пожелтевший, с выцветшими чернилами.

«ДОГОВОР О ПЕРЕДАЧЕ ДУШИ» .

— Подпиши, — сказала она. — И ты будешь свободна.

Аманда взяла лист, прочитала. Условия были простыми: она передает права на свою душу Сестре Милдред Уинтерс. Та принимает на себя все обязательства по контракту с Святой Элоизой. Аманда освобождается.

— Это законно? — спросила она.

— В мире мертвых — да.

— А в мире живых?

— Живые не увидят разницы.

Аманда посмотрела на Оливию. Та кивнула.

— Делай, — сказала она. — Это наш шанс.

Аманда взяла ручку — старую, чернильную, с засохшими чернилами. Обмакнула в чернильницу, которую Милдред держала в другой руке. И подписала.

Бумага вспыхнула — на секунду, не больше. И исчезла.

В груди у Аманды что-то щелкнуло. Тьма, которая жила в её сердце, дернулась, сжалась — и вышла. Аманда почувствовала, как она покидает тело — через рот, через нос, через поры. Тьма была холодной, липкой, живой.

Она вытекла на пол, собралась в лужицу и впиталась в бетон.

— Свободна, — сказала Милдред. — Ты свободна.

— А ты?

— Я сделала выбор.

Милдред начала меняться. Её безликое лицо обрело черты — глаза, нос, рот. Старое лицо, измученное, с глубокими морщинами и седыми волосами. Женщина лет семидесяти, уставшая, но спокойная.

— Спасибо, — сказала Аманда.

— Не благодари, — ответила Милдред. — Я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя.

— Все равно спасибо.

Милдред улыбнулась — первый раз за тридцать лет.

— Идите, — сказала она. — Идите и не оглядывайтесь.

Они пошли.

К выходу, к свету, к свободе.

За их спинами стена морга рухнула, похоронив под собой Сестру Милдред и её выбор.

Но Аманда не оглянулась.

Она шла вперед, ведя Оливию за руку, и чувствовала, как с каждым шагом тяжесть уходит из её тела. Контракт исчез. Тьма исчезла. Осталась только усталость и память.

Они выбрались из пролома, упали на песок и долго лежали, глядя в небо. Оно было голубым, чистым, без единого облачка.

— Мы свободны, — сказала Оливия.

— Да, — ответила Аманда. — Наконец-то.

Они поднялись и пошли. На этот раз — на восток. Туда, где шоссе 95 разрезало пустыню, как надежда разрезает отчаяние.

Через час они увидели машину. Старый пикап, который ехал по грунтовой дороге, поднимая облака пыли.

Аманда вышла на дорогу, подняла руку.

Пикап остановился.

Водитель — мужчина лет пятидесяти, в ковбойской шляпе и клетчатой рубашке — выглянул в окно.

— Вы в порядке? — спросил он. — Вас двое?

— Нас было восемь, — ответила Аманда. — Осталось двое.

— Что случилось? Авария?

— Нечто вроде.

Они сели в пикап. Водитель дал им воды, бутербродов. Аманда ела и плакала. Оливия тоже.

— Вас подбросить до города? — спросил водитель.

— Да, — ответила Аманда. — В Лас-Вегас.

— Это три часа езды.

— Мы подождем.

Пикап тронулся. Пустыня поплыла за окном — бесконечная, серая, мертвая. Но Аманда смотрела на неё и видела не смерть. Видела освобождение.

Она не знала, что ждет её в городе. Полиция, вопросы, недоверие. Может быть, психиатрическая клиника. Может быть, тюрьма. Но это была жизнь. Настоящая, с болью, с радостью, со всем, что между.

Она была готова.

Спустя два часа они въехали в Лас-Вегас. Город сверкал огнями, как новогодняя елка, как обещание, как ложь. Но Аманда любила его — за эту ложь, за этот блеск, за то, что он был живым.

Водитель высадил их у мотеля на окраине.

— Удачи, — сказал он и уехал.

Аманда и Оливия стояли на парковке, смотрели на неон и слушали далекий шум города.

— Что теперь? — спросила Оливия.

— Теперь я пойду в полицию, — сказала Аманда. — Расскажу всё.

— Тебе не поверят.

— Знаю. Но я должна попробовать.

— Я пойду с тобой.

— Не надо. Ты не обязана.

— Я обязана. Мы вместе вышли — вместе и отвечаем.

Они обнялись.

— Мы выжили, — сказала Оливия. — Не все, но мы.

— Да. — Аманда улыбнулась. — Мы выжили.

Они пошли к выходу из мотеля.

И в этот момент Аманда почувствовала.

Что-то изменилось. В воздухе. В свете. В ней самой.

Она обернулась.

За её спиной, на асфальте, была линия. Черная, блестящая, как смола. Она тянулась от мотеля к пустыне, от пустыни — к больнице, от больницы — к моргу.

Черная линия.

Та, о которой говорила Оливия.

— Что это? — спросила Оливия.

— Выход, — ответила Аманда. — Настоящий. Я видела его в палате №6.

— Куда он ведет?

— В никуда. Или везде. Не знаю.

Она шагнула на линию.

И почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Аманда! — закричала Оливия.

Но Аманда уже падала.

В темноту.

В пустоту.

В то, что было до и после.

Она падала долго. Может быть, минуту. Может быть, вечность. А когда открыла глаза — увидела небо.

Настоящее, звездное, с луной, которая висела низко и была слишком большой.

Она лежала на песке, в пустыне, в миле от руин.

Одна.

— Оливия? — позвала она.

Никто не ответил.

Аманда села, огляделась. Никого. Только песок, звезды и далекие огни Лас-Вегаса.

— Оливия!

Тишина.

Она встала, пошла к городу. Не знала, сколько прошло времени — часы остановились в больнице.

Она шла и думала.

О том, что черная линия была не выходом. Она была порталом. В другое место, в другое время, в другую жизнь.

И Оливия осталась там.

Или здесь.

Или нигде.

Аманда не знала. И, может быть, никогда не узнает.

Она вышла на шоссе, остановила попутку. Седан, серебристый, с водителем, который смотрел на неё с жалостью.

— Вам плохо? — спросил он.

— Я в порядке, — ответила Аманда. — Отвезите меня в полицейский участок.

— Какой?

— Ближайший.

Она села в машину.

И в зеркале заднего вида увидела себя.

В грязном белом халате.

С безликим лицом.

С руками, которые держали скальпель.

Она повернула голову — отражение не повторило движение.

— Черт, — прошептала Аманда.

— Что? — спросил водитель.

— Ничего. Поехали.

Машина тронулась.

Аманда смотрела в окно на пустыню, на звезды, на далекие огни. И думала о том, что контракт, возможно, не был расторгнут.

Он был передан.

Но кому?

Ей или её отражению?

Она не знала.

Знала только одно.

Она вернется в пустыню. Не сейчас, не завтра, но вернется. Потому что черная линия была не только выходом. Она была приглашением.

И Оливия ждала её там.

В руинах.

В темноте.

В месте, которое никогда не умирает.