«Скрежет меж костями»

Морг встретил их тишиной.

Но это была не та тишина, которая бывает в пустых помещениях. Это была тишина ожидания — тяжелая, плотная, как вода перед штормом. Все столы для вскрытий были пусты, холодильники для трупов закрыты, даже тени на стенах замерли, не двигаясь.

В центре морга, на черном металлическом столе, лежал лист бумаги. Такой же, как тот, что Аманда видела в кабинете Фарбера. Но текст был другим.

— Читай, — прошептал голос из ниоткуда.

Аманда взяла лист.

«УСЛОВИЯ ИГРЫ. ФИНАЛЬНЫЙ ЭТАП» .

«В ЖИВЫХ ОСТАЛОСЬ ТРОЕ: АМАНДА, САЙЛОС, ОЛИВИЯ. ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ — ЧАСТЬ КОЛЛЕКЦИИ. ЧТОБЫ ВЫЙТИ, ОДИН ИЗ ТРОИХ ДОЛЖЕН ЗАНЯТЬ МЕСТО "СМОТРИТЕЛЯ" — СЕСТЬ НА СТОЛ ДЛЯ ВСКРЫТИЙ И ДОБРОВОЛЬНО ПРИНЯТЬ В СВОИ ВЕНЫ СТОЛЬКО ВОЗДУХА, СКОЛЬКО ВЕСЯТ ВСЕ МЕРТВЫЕ ПАЦИЕНТЫ (999 ЧЕЛОВЕК). ПОСЛЕ ЭТОГО ДВЕРИ ОТКРОЮТСЯ. ДВОЕ СМОГУТ УЙТИ. ОДИН ОСТАНЕТСЯ НАВСЕГДА» .

Аманда перечитала текст три раза, пытаясь найти лазейку. Но условия были четкими, как скальпель Фарбера.

— Это самоубийство, — сказала она. — Воздух в венах — это смерть. Эмболия.

— Фарбер знает, — ответил Сайлос. — Он хочет, чтобы кто-то умер. Добровольно. Как жертва.

— Почему добровольно?

— Потому что только добровольная жертва может разорвать круг. Если кто-то умирает против воли — его душа остается здесь, в коллекции. Если кто-то выбирает смерть сам — его душа уходит. И забирает с собой тех, кто был принесен в жертву.

— Откуда ты знаешь?

— Я работал здесь. Я видел записи Фарбера. Он искал добровольца годами. Никто не соглашался. Пациенты боялись смерти больше, чем боли.

— А Сайлос? — спросила Оливия. — Ты готов?

Сайлос молчал.

Он стоял у стены, прижавшись спиной к холодному бетону, и смотрел в пол. Его лицо было бледным — не от страха, а от усталости. От той усталости, которая бывает у человека, который слишком долго нес груз, предназначенный для десятерых.

— Я думал об этом, — сказал он. — Каждую ночь последние три года. С того момента, как я впервые увидел пациентов. Я знал, что вернусь. И знал, что не вернусь.

— Ты не обязан, — сказала Аманда.

— Обязан. Я привел вас сюда. Я — причина, почему вы здесь. Если кто и должен заплатить, то я.

— Это не плата, — возразила Оливия. — Это смерть.

— А что такое жизнь? — Сайлос поднял голову. В его глазах блестели слезы. — Я не жил последние три года. Я существовал. Боялся теней, боялся зеркал, боялся собственного отражения. Я не спал без света. Я не ел без оглядки. Я превратился в животное, которое только и делает, что боится. Если я умру здесь, я, может быть, наконец обрету покой.

— Или ад, — сказала Оливия.

— Или ад, — согласился Сайлос. — Но это лучше, чем чистилище, в котором я сейчас.

Аманда подошла к нему, взяла за руку. Его пальцы были холодными, как у мертвеца.

— Ты не должен этого делать, — сказала она. — Мы найдем другой способ.

— Какой? Ты видишь дверь? Ты видишь окно? Мы в морге, Аманда. Единственный выход — через этот стол.

— Тогда я сяду на него.

— Нет, — сказал Сайлос. — Ты нужна живой. Ты — главный врач. Ты подписала контракт. Если ты умрешь, контракт перейдет на кого-то другого. Может быть, на Оливию. Может быть, на меня. Но тогда вы оба останетесь здесь.

— А если умрешь ты?

— Тогда контракт аннулируется. Фарбер потеряет власть над этим местом. И двери откроются.

— Откуда ты знаешь?

Сайлос вытащил из кармана маленькую записную книжку — старую, кожаную, с выцветшими страницами.

— Я нашел это в кабинете Фарбера, когда был здесь в прошлый раз. Его дневник. Последние записи. Он знал, что умрет, и оставил инструкции. На случай, если кто-то захочет продолжить его дело. Или завершить его.

— Покажи, — сказала Аманда.

Сайлос открыл книжку на последней странице.

«Если найдется тот, кто добровольно примет в свои вены воздух, он станет катализатором. Его смерть разорвет петлю. Все души, заключенные в стенах Святой Элоизы, обретут покой. Здание рухнет. Проклятие исчезнет. Но только в том случае, если жертва будет чиста. Без вины. Без страха. Без сожаления» .

— Ты чист? — спросила Оливия.

— Нет, — ответил Сайлос. — Я виновен. Я привел вас сюда. Но я могу искупить вину. Смертью.

— Это не искупление. Это побег.

— Может быть. Но это единственный шанс.

Аманда вырвала книжку из рук Сайлоса, швырнула на пол.

— Нет, — сказала она. — Мы не будем играть по правилам Фарбера.

— А какие у нас есть варианты? — спросил Сайлос. — Ты видишь другой путь?

— Я вижу путь, который мы сами выбираем. Не Фарбер.

— Какой?

Аманда подошла к столу для вскрытий. Черному металлическому столу с ремнями для рук и ног. Месту, где умерли сотни пациентов. Где должна была умереть Кэлли. Где мог умереть Сайлос.

— Есть только один способ закончить этот кошмар, — сказала она. — Уничтожить Фарбера.

— Он мертв, — сказала Оливия. — Ты не можешь убить мертвого.

— Его тело мертво. Но дух жив. И он привязан к этому месту. Если мы уничтожим здание, мы уничтожим и его.

— Как? — спросил Сайлос. — У нас нет взрывчатки. Нет оружия. Ничего.

— У нас есть мы, — сказала Аманда. — Три человека, которые готовы умереть, но не сдаться.

— Ты хочешь устроить пожар? — спросила Оливия.

— Да. Керосин есть в подсобке. Спички есть у меня. Мы разольем керосин по всему зданию и подожжем.

— Мы сгорим вместе с больницей, — сказал Сайлос.

— Может быть. А может быть, успеем выбежать.

— Ты веришь в это?

— Я верю, что умирать за свободу лучше, чем жить в рабстве.

Оливия подошла к Аманде, взяла её за руку.

— Я с тобой, — сказала она. — До конца.

Сайлос колебался. Секунду. Две. Потом кивнул.

— Я тоже, — сказал он. — Но если мы умрем, я хочу, чтобы вы знали. Я не жалею, что встретил вас.

— Даже здесь? — спросила Аманда.

— Даже здесь.

Они обнялись — три человека, которые несколько часов назад были чужими друг другу, а теперь стали семьей. Семьей, которая шла на смерть.

Из темноты раздался смех.

— Как трогательно, — сказал Фарбер. Он вышел из тени, хлопая в ладоши — медленно, ритмично, как метроном. — Вы решили стать героями. Сгореть заживо. Красивая смерть. Поэтичная. Но бесполезная.

— Убирайся, — сказала Аманда.

— Это моя больница. Я никуда не уйду.

— Тогда сгори вместе с ней.

— Бетон не горит. А дерева здесь недостаточно, чтобы огонь распространился по всему зданию. Вы сожжете пару коридоров, задохнетесь в дыму и умрете. А я останусь. Как и прежде.

— Ты не знаешь, — сказала Аманда. — Может быть, мы найдем способ.

— Нет. Не найдете. Потому что я не позволю.

Он щелкнул пальцами.

Ремни на столе для вскрытий ожили — сами собой зашевелились, как змеи, потянулись к Аманде, к Оливии, к Сайлосу.

— Бежим! — крикнула Аманда.

Они бросились к выходу, но ремни были быстрее. Они обвили лодыжки, запястья, шеи, прижали к полу, к стенам, к столам.

— Никто не уйдет, — сказал Фарбер. — Вы — мои. Всегда были моими. С того момента, как вошли.

Аманда билась в ремнях, но они были прочными, как сталь.

— Отпусти нас! — крикнула она.

— Отпущу, когда вы сделаете выбор. Кто сядет на стол? Кто примет в свои вены воздух? Решайте. Времени мало.

— Никто, — сказала Оливия. — Мы не будем выбирать.

— Тогда вы умрете все трое. Медленно. Вместе. Это тоже вариант.

— Почему ты не можешь отпустить нас? — спросил Сайлос. — Зачем тебе жертва?

— Затем, что я устал. Тридцать лет я смотрю на этих пациентов. На их пустые глаза, на их открытые рты, на их вечное дыхание. Я хочу покоя. А покой приходит только тогда, когда круг замкнут. Тысячный пациент. Доброволец. Он разорвет петлю, и я наконец умру.

— Ты боишься смерти? — спросила Аманда.

— Я мечтаю о ней. Но не могу умереть, пока кто-то не займет мое место.

— Тогда займи его сам.

— Я не могу. Я — главный врач. Моя роль — наблюдать, а не участвовать.

— Ты трус, — сказала Аманда. — Ты мучил людей, а теперь боишься принять боль сам.

— Я не боюсь. Я просто следую правилам.

— Правила создал ты. Ты можешь их изменить.

— Не могу. Они стали частью этого места. Как стены. Как пол. Как воздух.

— Тогда мы не будем играть.

— Вы уже играете. С того момента, как проснулись сегодня утром.

Внезапно ремни ослабли. Аманда вырвалась, вскочила на ноги. Оливия и Сайлос тоже освободились.

— У вас есть час, — сказал Фарбер. — Или вы выбираете добровольца, или я выбираю сам.

Он исчез.

Аманда подошла к столу, провела рукой по холодному металлу.

— У нас есть час, — сказала она. — Мы должны найти выход.

— Выхода нет, — повторил Сайлос. — Только стол.

— Тогда мы должны придумать что-то другое.

— Что?

Аманда задумалась. Вспомнила УЗИ, которое показывало стены, наполненные телами. Вспомнила зеркала, в которых отражалось не то, что было, а то, что будет. Вспомнила дневник Фарбера, где было написано про «чистую жертву».

— Чистая жертва, — сказала она. — Та, у которой нет вины. Фарбер написал.

— Да, — кивнул Сайлос. — И что?

— Я не чистая. Я подписала контракт. Ты не чистый, ты привел нас сюда. Оливия — единственная, кто не сделал ничего плохого. Она просто хотела помочь.

— Я не сяду на этот стол, — сказала Оливия. — Я не хочу умирать.

— И не должна. Ты — чистая. Если ты сядешь добровольно, ты разорвешь круг.

— Я сказала, нет.

— Я не прошу тебя. Я просто говорю факты.

— Тогда кто сядет?

Аманда посмотрела на Сайлоса. Тот смотрел на неё.

— Я, — сказал он.

— Нет, — сказала Аманда.

— Да. Я виновен. Я должен искупить.

— Ты не чистый.

— Я могу стать чистым, если искуплю.

— Искупление не стирает вину. Оно только добавляет новую.

— Тогда что мне делать?

— Жить. Если мы выберемся, ты будешь жить с этим. Каждый день. Каждую ночь. Каждый миг. Это будет твоим наказанием.

— Я предпочитаю смерть.

— Я знаю. Поэтому ты и не должен выбирать.

Она повернулась к Оливии.

— Ты поможешь мне?

— Как?

— Разлить керосин. И поджечь.

— Мы сгорим.

— Может быть. Но мы сгорим вместе.

— Я согласна.

Они пошли в подсобку, взяли канистры. Керосина было достаточно — десять канистр по двадцать литров. Разлили по коридорам, по лестницам, по холлу. Аманда старалась не думать о том, что она делает. О том, что она поджигает место, где остались ее друзья — живые или мертвые, неважно. Она поджигает их могилу.

Когда керосин кончился, они вернулись в морг.

Сайлос стоял на том же месте, где они его оставили.

— Я не пойду с вами, — сказал он. — Я остаюсь.

— Почему?

— Потому что если я выйду, Фарбер последует за мной. Я — его ключ. Я — тот, кто открыл дверь. Если я останусь, он останется здесь. И сгорит вместе с больницей.

— Ты не знаешь этого.

— Знаю. Я чувствую. Он во мне. Часть его. С того момента, как я впервые вошел в морг.

— Мы можем вытащить его.

— Нет. Он прирос ко мне. Как раковая опухоль. Единственный способ убить его — убить меня.

— Я не могу этого сделать, — сказала Аманда.

— Я и не прошу. Я сделаю это сам.

Сайлос подошел к столу, лег на него. Ремни сами затянулись, фиксируя его запястья и лодыжки.

— Воздух в вены, — сказал он. — Это будет быстро. Болезненно, но быстро.

— Не надо, — Оливия бросилась к нему, но Аманда схватила её за руку.

— Он выбрал сам, — сказала она. — Мы не можем выбирать за других.

— Мы можем попытаться их отговорить.

— Мы попытались.

Сайлос улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что были со мной. За то, что не бросили.

— Прощай, — сказала Аманда.

— Прощайте.

Он закрыл глаза.

Шприц с воздухом — огромный, сто кубиков — висел на штативе рядом со столом. Аманда знала, что делать. Она училась на парамедика, хотя не закончила курс. Ввести воздух в вену — это просто. Найти вену. Воткнуть иглу. Нажать на поршень.

— Я не могу, — сказала она.

— Ты должна, — ответил Сайлос.

— Почему я?

— Потому что ты сильная. Потому что ты главный врач. Потому что если не ты, то никто.

Аманда взяла шприц. Руки дрожали.

— Смотри на меня, — сказал Сайлос. — Не на иглу. На меня.

Она посмотрела на него. В его глазах не было страха. Было спокойствие — такое, какое бывает у людей, которые приняли решение и не сомневаются в нем.

— Спасибо, — сказал он еще раз.

Аманда ввела иглу в вену.

Сайлос вздрогнул, но не закричал. Она нажала на поршень. Воздух пошел в кровь — пузырьки, белые, маленькие, смертельные.

Сначала ничего не произошло.

Потом Сайлос закашлялся.

Потом его тело выгнулось дугой — ремни затрещали, но выдержали. Глаза открылись — широко, неестественно, и в них, в глубине, Аманда увидела небо. Чистое, голубое, с облаками.

Он улыбнулся.

И замер.

Сердце остановилось. Аманда проверила пульс — ничего. Дыхание — ничего. Сайлос был мертв.

Но в воздухе что-то изменилось.

Тени на стенах зашевелились — быстрее, чем обычно, как будто они радовались. Из холодильников для трупов послышался шепот — множественный, радостный, облегченный.

— Свобода, — шептали они. — Свобода, свобода, свобода.

Фарбер появился из темноты. Его лицо было искажено — не гневом, а чем-то другим. Пониманием. Принятием.

— Ты сделала это, — сказал он. — Ты разорвала круг.

— Двери откроются? — спросила Аманда.

— Да.

— Мы сможем выйти?

— Вы сможете.

— А ты?

— Я останусь. Как и хотел.

Фарбер шагнул к телу Сайлоса, коснулся его лба.

— Он был чистым, — сказал он. — Я не заметил. Он пришел сюда с виной, но уходит без нее. Искупление сделало его святым.

— Он не святой. Он просто человек, который исправил ошибку.

— Это и есть святость.

Фарбер повернулся к Аманде.

— Иди, — сказал он. — Иди и не оглядывайся. Ты свободна.

— А ты?

— Я останусь здесь. С теми, кого убил. Это мой ад.

Он исчез.

Тени на стенах начали таять — как снег на солнце, медленно, неохотно, но неотвратимо. Холодильники для трупов открылись сами собой, и из них, как туман, потянулись души — серые, прозрачные, усталые. Они поднимались к потолку, проходили сквозь бетон, исчезали в небе.

— Они уходят, — сказала Оливия. — Все.

— Все, кроме нас, — ответила Аманда.

— И Сайлоса.

— И Сайлоса. Его душа тоже ушла. Я видела.

Они стояли в опустевшем морге, держась за руки, и смотрели, как последняя душа — маленькая, детская, в розовой пижаме — поднимается к потолку и исчезает.

— Миранда, — прошептала Оливия.

— Она с мамой, — сказала Аманда. — Наконец-то.

Морг начал разрушаться.

Сначала посыпалась штукатурка с потолка. Потом треснули стены. Потом пол пошел волнами, как подземная река прорвалась на поверхность.

— Бежим! — крикнула Аманда.

Они побежали. Через морг, через коридор, через холл. Стены падали за их спинами, перекрывая путь назад. Воздух наполнился пылью и запахом старого бетона.

Главная дверь была открыта.

Аманда выскочила на крыльцо, потянула за собой Оливию.

Сзади, за их спинами, больница Святой Элоизы рухнула — не взрывом, а тихо, почти беззвучно, как карточный домик. Стены сложились внутрь, крыша просела, окна вылетели.

На месте огромного здания осталась только груда бетона и пыли.

И тишина.

Настоящая, пустынная, без шепота, без скрежета, без шагов.

Аманда опустилась на колени, глотая пыль и слезы.

— Мы выжили, — сказала она. — Мы вышли.

— Не все, — ответила Оливия. — Сайлос остался.

— Он остался, чтобы мы могли уйти.

— Это несправедливо.

— Смерть никогда не справедлива.

Они сидели на песке, глядя на руины, и молчали.

Солнце вставало над пустыней, розовое, теплое, живое.

Впервые за долгое время Аманда почувствовала, что может дышать свободно.

Но что-то внутри неё изменилось.

Тьма, которую показывало УЗИ, не исчезла. Она уменьшилась, но не ушла совсем. Маленькая черная точка в сердце, которая пульсировала в такт чужому, далекому сердцебиению.

Аманда знала: Фарбер мертв. Больница разрушена. Пациенты свободны.

Но она знала и другое.

Она подписала контракт. И контракт не расторгается смертью Фарбера. Он передается тому, кто подписал.

Тому, кто выжил.

Ей.

— Что теперь? — спросила Оливия.

— Теперь мы идем к шоссе, — ответила Аманда. — Ловим попутку. Возвращаемся в город.

— А потом?

— Потом я расскажу правду. О том, что здесь случилось.

— Кто тебе поверит?

— Никто. Но я все равно расскажу.

Они поднялись и пошли — на восток, туда, где шоссе 95 разрезало пустыню, как старая рана.

Аманда не оглядывалась.

Не хотела видеть руины.

Не хотела вспоминать.

Но память была сильнее.

И в этой памяти — лица. Кэлли, Рик, Додж, Миранда, Мандер, Сайлос.

И Оливия — живая, рядом.

Единственная, кто остался.

Восемь вошли.

Двое вышли.

Один из них был не совсем человеком.