«Скрежет меж костями»

Они не дошли до шоссе.

Аманда поняла это, когда песок под ногами стал другим — не рыхлым, пустынным, а твердым, серым, похожим на старый бетон. Она подняла голову и увидела знакомые очертания зданий. Рафт-Сити. Она шла не на восток, а на запад. Не от больницы — к ней.

— Оливия, — позвала она.

Ответа не было.

Аманда обернулась. Оливия исчезла. Вокруг была только пустыня и сумерки — неестественные, фиолетовые, с луной, которая висела слишком низко и была слишком большой.

— Оливия!

Тишина.

Только ветер шелестел в сухой траве, и где-то далеко — очень далеко, на грани слышимости — скрежетал металл.

Аманда пошла вперед. Ноги сами несли её к больнице, к темному силуэту на фоне лилового неба. Она не сопротивлялась. Бесполезно. Это место не отпускало. Может, никогда и не отпускало.

Главный вход был открыт. Внутри горел свет — тот самый, красный, пульсирующий. На стойке регистрации стояла табличка, которой раньше не было: «ПАЛАТА №6. ТОЛЬКО ДЛЯ ИЗБРАННЫХ» .

— Я не избранная, — сказала Аманда вслух.

— Ты избранная, — ответила тишина.

Она прошла в холл. Коридоры изменились — стали уже, ниже, с зеркалами на стенах. В каждом зеркале отражалась она — но разная. В одном — плачущая, в другом — смеющаяся, в третьем — с пустыми глазами, как у пациентов Фарбера.

Аманда шла медленно, считая шаги. Двенадцать. Двадцать три. Тридцать семь.

Коридор вильнул влево и уперся в дверь с табличкой: «ПАЛАТА №6» . Дверь была приоткрыта, изнутри лился слабый, голубоватый свет — холодный, как лунный.

Аманда толкнула дверь.

Палата №6 оказалась большой — намного больше, чем можно было предположить снаружи. Стены были выложены зеркалами — от пола до потолка, бесконечные зеркала, в которых отражались другие зеркала, создавая коридоры, уходящие в бесконечность.

В центре комнаты стояла Миранда.

Она была жива. Бледная, худая, с запавшими глазами, но живая. Её дреды были срезаны — остались только короткие, неровные пеньки. На ней была больничная пижама — серая, с вышитым на груди номером: «99» .

— Миранда! — Аманда бросилась к ней, но наткнулась на невидимую преграду — стекло, или воздух, или что-то, чего нельзя было коснуться. — Миранда, ты меня слышишь?

Миранда подняла голову. Её глаза были пустыми — не как у пациентов, а как у человека, который посмотрел в бездну и не смог отвести взгляд.

— Я вижу их, — сказала она. — Всех. Девятьсот девяносто девять. Они здесь, в зеркалах. Они смотрят.

— Кто?

— Те, кого Фарбер убил. И те, кого он не убил. Они между. Как я теперь.

— Ты не между. Ты живая. Ты можешь выйти.

— Нет, — Миранда покачала головой. — Я уже выходила. В зеркало. И увидела, что там.

— Что там?

— Бесконечность. И в ней — мы. Все, кто когда-либо войдет в эту больницу. Мы идем по коридору, бесконечному, без конца, без начала. И в конце — всегда палата №6. И зеркала. И отражения, которые ждут, чтобы занять наши места.

— Это не будущее. Это кошмар.

— Для тебя — кошмар. Для меня — реальность.

Миранда подошла к одному из зеркал, коснулась его пальцами. Стекло пошло рябью, как вода, и в глубине, за рябью, появилось лицо. Не её — чужое, мужское, с седой щетиной и пустыми глазами.

— Это Додж, — сказала Миранда. — Он здесь. Он в зеркале. Он смотрит на меня и улыбается.

— Додж в морге. Его тело лежит на столе.

— Тело — да. Но душа — здесь. Фарбер забрал её, когда Додж ударил стену. Кровь открыла дверь. И душа вытекла, как вода из прорванной трубы.

— Мы можем вернуть её?

— Нет. Души не возвращаются. Они только уходят.

Аманда ударила кулаком по невидимой стене. Стекло (или что это было) задребезжало, но не разбилось.

— Пусти меня к ней, — сказала она тем, кто смотрел из зеркал.

— Нельзя, — ответил хор голосов. — Она наша. Тысячная. Тысячная для палаты №100.

— Я тысячная. Не она.

— Ты подписала контракт. Ты теперь главный врач. Тысячная — та, кто займет место на столе.

— Нет, — сказала Аманда. — Я не позволю.

— Ты не решаешь.

Из зеркал начали выходить фигуры. Сначала одна, потом другая, потом десятки. Они были полупрозрачными, как дым, но в них угадывались черты — знакомые, родные.

Вот Рик — с зашитыми глазами, с нитками, торчащими из уголков губ.

Вот Кэлли — с открытой грудной клеткой, из которой торчали камни.

Вот Мандер — с пустыми глазницами и улыбкой, застывшей навсегда.

Вот Додж — огромный, молчаливый, с руками, покрытыми кровью.

Вот Оливия — та, которую Аманда только что потеряла в пустыне, с медальоном на шее и слезами на глазах.

— Вы не настоящие, — сказала Аманда.

— Мы настоящие, — ответили они хором. — Мы — те, кем ты нас помнишь. И те, кем мы стали.

— Оставьте Миранду.

— Миранда сама выбрала. Она хотела увидеть мать. Мы показали ей. Теперь она хочет остаться.

— Миранда! — закричала Аманда. — Не слушай их! Это не твоя мать! Это обман!

Миранда повернулась к ней. В её глазах блеснуло что-то — искра, остаток прежней, живой Миранды.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что это обман. Но мне все равно. Потому что в этом обмане — единственное тепло, которое я чувствовала за всю свою жизнь. Мама обнимает меня. Гладит по голове. Шепчет, что всё будет хорошо. Даже если это ложь — это приятная ложь.

— Правда лучше.

— Для кого? Для тебя? Ты сильная. Ты можешь вынести правду. А я — нет. Я слабая. Всегда была слабой. Экстрасенс, который видит только смерть. Гадалка, которая знает, что все её предсказания — ложь. Я устала. И здесь, в зеркалах, я могу отдохнуть.

— Не надо, — Аманда снова ударила по преграде. Стекло треснуло — мелькнула тонкая, едва заметная трещина. — Не оставляй меня. Ты — единственная, кто остался. Кроме Оливии.

— Оливия ушла, — сказала Миранда. — Я видела. Она на шоссе. Её подобрал грузовик. Она будет жить.

— А ты?

— А я буду здесь. Смотреть в зеркала. Видеть тех, кого люблю. И тех, кто любил меня.

— Это не жизнь.

— Это лучше, чем жизнь.

Миранда шагнула в зеркало.

Стекло поглотило её, как вода — камень. На секунду Аманда увидела её отражение — Миранда стояла в бесконечном коридоре, рядом с женщиной в белом халате, которая держала её за руку. Женщина улыбалась. У Миранды было такое же лицо — тот же разрез глаз, те же скулы.

Её мать.

Настоящая или нет — неважно.

Миранда улыбнулась в ответ.

И зеркало стало гладким.

Аманда стояла перед ним, сжимая кулаки, и смотрела на своё отражение. Оно смотрело на неё — уставшее, грязное, с красными глазами.

— Ты могла её спасти, — сказало отражение.

— Нет, не могла, — ответила Аманда.

— Ты даже не попыталась.

— Я пыталась. Но она не хотела.

— Ты сдалась слишком быстро.

— Заткнись.

Отражение улыбнулось — не её улыбкой, чужой.

— Ты не сможешь спасти никого, Аманда. Ты даже себя не спасешь.

— Заткнись!

Аманда ударила кулаком по зеркалу. Стекло разбилось — осколки разлетелись в разные стороны, порезали руки, лицо. Кровь закапала на пол, смешиваясь с пылью и песком.

В осколках она увидела себя — не одну, а сотню раз. Каждый осколок отражал свою версию. В одном она стояла на коленях, в другом — бежала, в третьем — лежала на столе, с открытой грудной клеткой.

— Тысячная, — прошептал голос из-за спины.

Аманда обернулась.

Позади стоял Мандер.

Не призрак — настоящий. Живой. С глазами, которые смотрели осознанно, и с губами, которые улыбались.

— Мандер? — Аманда не поверила своим глазам. — Ты жив?

— Жив, — ответил он. — Насколько это возможно в этом месте.

— Но я видела... ты умер. У тебя было перерезано горло.

— Это было не мое горло. Это было тело, которое они сделали из меня. Копию. А оригинал они спрятали в палате №6. Чтобы я смотрел, как умирает мой двойник.

— Зачем?

— Чтобы сломать меня. Чтобы я перестал быть собой. И знаешь что? У них получилось.

Мандер подошел к одному из зеркал, коснулся осколка. Стекло порезало ему палец, но он не отдернул руку.

— Я видел свою смерть. Своими глазами. Я видел, как Сайлос вонзает осколок в мою шею, как течет кровь, как я задыхаюсь. Я чувствовал это. Всё. Боль, страх, отчаяние. А потом — пустоту. И в этой пустоте я понял, что смерти нет. Есть только переход. Из одной формы в другую.

— Что ты теперь?

— Я — палач, — ответил Мандер. — Они дали мне выбор. Стать пациентом или стать тем, кто помогает. Я выбрал помогать.

— Помогать кому?

— Фарберу.

Аманда отступила на шаг.

— Ты сошел с ума.

— Я прозрел.

Мандер шагнул к ней. Его глаза светились — не человеческим светом, а тем, зеленым, больничным.

— Ты тоже можешь прозреть, Аманда. Ты уже подписала контракт. Ты — главный врач. Тебе осталось только принять это. Перестать бороться. И тогда ты увидишь красоту того, что здесь происходит.

— Здесь нет красоты. Здесь только смерть и боль.

— Ты ошибаешься. Здесь есть освобождение. Фарбер освобождает людей от их тел. От их страхов. От их воспоминаний. Он делает их чистыми. Пустыми. Свободными.

— Пустота — это не свобода.

— Это абсолютная свобода. Без желаний, без страстей, без боли. Разве не об этом мечтает каждый?

— Нет, — сказала Аманда. — Я мечтаю о жизни. О настоящей, с болью, с радостью, со всем, что между.

— Ты наивна.

— А ты — мертв.

Мандер засмеялся. Смех был чужим — не его, множественным, как у пациентов.

— Мы все здесь мертвы, Аманда. Ты — тоже. Ты просто еще не поняла.

Из зеркал начали выходить новые фигуры. Пациенты. Те, кого Аманда не знала, но узнавала — по пустым глазам, по открытым ртам, по смирительным рубашкам, которые висели на них, как саваны.

Они окружили её. Десятки, сотни. Безликие, одинаковые, страшные.

— Оставайся с нами, — шептали они. — Оставайся. Здесь хорошо. Здесь нет страха.

— Я не останусь, — сказала Аманда. — Я уйду.

— Куда? Двери закрыты. Окна замурованы. Выхода нет.

— Я найду.

Она бросилась к выходу из палаты, расталкивая пациентов локтями. Они не сопротивлялись — они просто стояли и смотрели, как она бежит, как спотыкается, как падает, как встает снова.

Коридор за дверью был другим — не тем, по которому она пришла. Узким, темным, с низким потолком, с которого капала вода. Или не вода.

Аманда бежала, не разбирая дороги. Левая рука скользила по стене, правая — шарила перед собой в поисках преград. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Она выскочила в холл.

И замерла.

Холл был полон зеркал. Они стояли везде — на полу, на стенах, на потолке. Тысячи зеркал, отражающих друг друга, создающих бесконечные коридоры, уходящие в никуда.

В центре холла стоял Фарбер.

— Ты убегаешь от себя, Аманда, — сказал он. — Но это невозможно. Твое отражение всегда с тобой.

— Покажи мне выход, — потребовала она.

— Выход там, где ты вошла.

— Я вошла через главную дверь.

— Ты вошла через зеркало.

Аманда вспомнила. Пролог. Женщина в грязном халате, входящая в морг через зеркало заднего вида разбитой машины.

— Это была ты, — сказала она. — Ты вошла через зеркало. Не я.

— Мы все вошли через зеркало. Ты, я, они. Зеркала — это двери. Двери в Святую Элоизу. И в палату №100.

— Как мне выйти?

— Разбей зеркало. То, в котором ты вошла.

— Я не знаю, какое это зеркало.

— Узнаешь.

Аманда огляделась. Сотни зеркал. Тысячи отражений. И в каждом — она. Но в одном — не она.

Аманда подошла к нему.

Зеркало было маленьким, круглым, в деревянной раме. Оно висело на стене справа от входа — там, где раньше висел плакат с улыбающейся медсестрой. В этом зеркале отражалась не она.

В нем отражалась пустыня.

Шоссе 95. И на обочине — женщина. Темноволосая, уставшая, с разбитым лицом. Она смотрела в зеркало заднего вида разбитой машины и видела в нем Аманду.

— Ты, — сказала Аманда. — Это ты вошла. Сестра Милдред.

Из зеркала на неё смотрела женщина в грязном халате. Безликая, безглазая, но Аманда знала — это она.

— Разбей, — сказал голос из зеркала. — Разбей, и ты выйдешь.

Аманда подняла руку, сжала в кулак.

И замерла.

Если она разобьет зеркало, она выйдет. Но что будет с Оливией? С Сайлосом? С Доджем? С Мирандой? С Мандером?

Они останутся здесь.

Навсегда.

— Я не могу, — сказала она.

— Ты должна.

— Я не брошу их.

— Они уже брошены. Ты ничего не изменишь.

— Я изменю. Я вернусь.

— Если ты вернешься, ты не выйдешь снова.

— Тогда я останусь здесь. С ними.

— Ты сойдешь с ума.

— Я уже сошла. Когда переступила порог этой больницы.

Аманда опустила руку.

— Я не разобью зеркало.

— Тогда ты умрешь здесь.

— Я умру здесь. Но умру не одна.

Она повернулась спиной к зеркалу и пошла обратно — в коридор, в темноту, к тем, кто ждал её.

Сзади раздался треск.

Она обернулась.

Зеркало треснуло само собой — без её помощи. Трещина побежала по стеклу, раскалывая отражение пустыни на куски.

И в осколках, в последний раз, Аманда увидела себя.

Стоящую на шоссе, с поднятой рукой, ловящую попутку. Живую, настоящую, свободную.

Она могла шагнуть в осколки. Могла оказаться там, за секунду.

Но она осталась здесь.

Зеркало рухнуло, разбившись на тысячу кусков. Осколки разлетелись по полу, звеня, как колокольчики.

И в темноте, которая наступила после, кто-то заплакал.

— Оливия? — спросила Аманда.

— Я здесь, — ответил голос из темноты. — Я вернулась. Не смогла уйти. Не без тебя.

Аманда пошла на голос, нащупала руку Оливии, сжала её.

— Ты дура, — сказала она. — У тебя был шанс.

— У нас был шанс, — ответила Оливия. — Вместе.

— Теперь мы оба умрем.

— Может быть. Но умрем не одни.

Они стояли в темноте, держась за руки, и слушали, как где-то в глубине больницы начинается новая процедура.

— Что теперь? — спросила Оливия.

— Теперь мы идем в палату №100, — ответила Аманда. — И заканчиваем это раз и навсегда.

— Как?

— Я не знаю. Но придумаю по дороге.

Они пошли.

В темноту.

К палате №100.

К Фарберу.

К финалу.

Аманда знала: она, возможно, не выйдет. Но она сделает всё, чтобы Оливия вышла.

Она должна.

Потому что если не ради себя, то ради тех, кто уже не может.