«Скрежет меж костями»

Палата №100 не была похожа на остальные палаты. В ней не было кроватей, не было тумбочек, не было плакатов на стенах. Только пустота. Бесконечная, серая, зияющая пустота, в которой эхо шагов умирало, не долетев до цели, а свет фонарей отражался от невидимых стен, возвращаясь обратно рассеянным, бесполезным.

Аманда стояла посреди этой пустоты и слушала.

Тишина была такой плотной, что она слышала биение собственного сердца. И еще кое-что — далекий, едва уловимый гул, похожий на работу огромной машины. Или на дыхание тысячи спящих тел.

— Аманда, — позвал Сайлос. Голос его звучал приглушенно, будто из-под воды. — Нам нужно вернуться.

— Сначала я должна понять, что здесь.

— Здесь ничего нет. Это ловушка.

— Тогда почему я чувствую? — Она прижала руку к груди. — Почему мое сердце бьется быстрее?

— Потому что ты боишься.

— Нет, — покачала она головой. — Это не страх. Это... узнавание. Я была здесь раньше.

— Ты не могла.

— Я была. Во сне. В том сне, который снился мне каждую ночь после смерти напарника. Я стояла в пустой комнате, и кто-то шептал мое имя. Я не знала, кто. А теперь знаю.

— Кто?

— Фарбер.

Из пустоты проступила фигура. Не из темноты — из самой пустоты, как будто воздух сгустился, принял форму, оброс плотью. Человек в белом халате, лысый, с очками в толстой оправе. Доктор Джозеф Фарбер.

Он улыбался.

Улыбка была недоброй — не злой, а скорее довольной, как у коллекционера, который наконец получил самый редкий экспонат.

— Аманда, — сказал он. Голос был низким, вкрадчивым, с легким шипением на согласных. — Я ждал тебя.

— Откуда ты меня знаешь?

— Я знаю всех, кто войдет в мою больницу. И некоторых — кто еще не вошел. Ты была в моих снах, Аманда. Так же, как я — в твоих.

— Ты мертв.

— Мертвые не умирают в Святой Элоизе. Здесь они становятся бессмертными.

— Ты мучил людей. Ты проводил эксперименты. Ты убивал.

— Я лечил. Я пытался найти способ избавить человечество от боли. Да, мои методы были нетрадиционными. Но результаты... результаты говорили сами за себя.

— Какие результаты? Твои пациенты превратились в овощи.

— Они перестали чувствовать боль. Разве это не успех?

— Они перестали чувствовать всё.

— Цель оправдывает средства.

Аманда шагнула вперед, сокращая расстояние между ними. Фарбер не отступил. Он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на неё с тем же довольным выражением.

— Ты хочешь, чтобы я занял твое место? — спросила она. — Стал новым главным врачом?

— Я хочу, чтобы ты продолжила мою работу. Ты сильная. Ты умная. Ты знаешь боль. Ты идеально подходишь.

— А если я откажусь?

— Тогда ты станешь пациентом. Как Миранда. Как Мандер. Как Кэлли. И будешь лежать на столе, пока кто-то другой не займет твое место.

— Ты не можешь меня заставить.

— Могу. Потому что ты уже в палате №100. А выход из нее только один — через мой кабинет. Или через морг.

— Покажи мне выход.

— Ты не готова.

— Покажи.

Фарбер щелкнул пальцами. Пустота расступилась, открывая дверь — массивную, деревянную, с табличкой: «МОРГ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» .

— Иди, — сказал он. — Увидишь, что осталось от твоих друзей.

— Ты отпустишь меня?

— Я не держу. Ты сама себя держишь.

Аманда подошла к двери, толкнула её. Дверь открылась, выпустив наружу холодный воздух и запах формальдегида.

Морг был таким же, как в прошлый раз. Столы для вскрытий, холодильники для трупов, тени на стенах. Но кое-что изменилось.

На столах лежали тела.

Не те, старые, с пустыми глазницами и открытыми ртами, а новые. Свежие.

Кэлли. Её грудная клетка была открыта, но внутри, вместо извлеченных органов, лежали камни — гладкие, речные, теплые. Камни дышали.

Рик. Он сидел в позе эмбриона, привязанный к столу ремнями. Его глаза были зашиты черными нитками, из уголков губ тянулись такие же нити, уходящие в темноту. На лбу у него было вырезано: «СДАЛ АНАЛИЗ — НЕ СДАЛ ЭКЗАМЕН» .

Мандер. Он лежал на спине, с закрытыми глазами, и улыбался. Улыбка была спокойной, почти счастливой — такой, какая бывает у людей, которые видят хороший сон.

Додж. Он лежал в углу морга, на полу, свернувшись калачиком. Его глаза были открыты, но в них ничего не было — только серая, мутная пелена.

Миранда. Она сидела на одном из столов, скрестив ноги, с закрытыми глазами. Её губы шевелились, будто она что-то шептала — молитву или заклинание.

— Что вы с ними сделали? — спросила Аманда.

— Мы их исцелили, — ответила Сестра Милдред. Она стояла за её спиной, но голос доносился отовсюду. — Теперь они не чувствуют боли. Никогда.

— Они мертвы.

— Нет. Они спят. Вечным сном.

— Это одно и то же.

— Разница есть. Мертвых можно похоронить. Спящих — нет.

Аманда подошла к Доджу, опустилась на колени, коснулась его лица. Кожа была теплой — живой, но реакции не было. Додж смотрел сквозь нее, сквозь потолок, сквозь само здание, в никуда.

— Додж, — позвала она. — Додж, ты меня слышишь?

Никакого ответа.

— Он тебя не слышит, — сказала Милдред. — Он слышит только нас. И то, что мы ему шепчем.

— Что вы шепчете?

— Что он хороший мальчик. Что мама его любит. Что он ни в чем не виноват.

Слезы потекли по щекам Аманды. Она не плакала, когда умер напарник. Она не плакала, когда Кэлли резали на столе. Она не плакала, когда Мандер умер у неё на руках. Но сейчас, глядя на Доджа — сильного, молчаливого, который хотел только защищать, — она не смогла сдержаться.

— Отпустите его, — сказала она.

— Мы не держим. Он сам не хочет уходить. Здесь ему хорошо. Здесь его никто не обижает.

— Вы лжете.

— Ты знаешь правду. Просто не хочешь её принимать.

Аманда вытерла слезы, встала.

— Я найду способ их спасти.

— Нет. Ты не найдешь. Ты можешь только заменить.

— Чем заменить?

— Занять место Фарбера. Или занять место на столе.

— Ты хочешь, чтобы я стала новым главным врачом.

— Я хочу, чтобы ты выбрала. Это больше, чем я могу предложить большинству.

— А если я не выберу?

— Тогда выберем мы.

В этот момент люминесцентные лампы в морге замигали. Замигали и погасли, оставив их в темноте, которую разрывал только красный, пульсирующий свет.

— Время, — сказала Милдред. — Ты должна решить сейчас. Следующий час будет последним.

— Для кого?

— Для всех, кто остался.

Аманда повернулась к Сайлосу и Оливии. Они стояли у входа, бледные, испуганные, но живые. Пока живые.

— Что мне делать? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Сайлос.

— Если я стану главным врачом, вы сможете уйти?

— Сможете, — ответила Милдред. — Если Аманда подпишет контракт.

— Какой контракт?

Из темноты выплыл лист бумаги — старый, пожелтевший, с выцветшими чернилами. Наверху было написано: «ДОГОВОР О НАЗНАЧЕНИИ ГЛАВНЫМ ВРАЧОМ ПАЛАТЫ №100» . Текст был мелким, юридическим, но суть Аманда поняла, прочитав последнюю строку: «НАСТОЯЩИМ Я, НИЖЕПОДПИСАВШАЯСЯ, ДОБРОВОЛЬНО ПЕРЕДАЮ СВОЮ ДУШУ И ТЕЛО В РАСПОРЯЖЕНИЕ СВЯТОЙ ЭЛОИЗЫ НА ВЕЧНЫЕ ВРЕМЕНА» .

— Вечные времена, — прочитала Аманда вслух. — Это надолго.

— Для тебя — нет, — сказала Милдред. — Ты перестанешь чувствовать время. Часы, дни, годы — всё сольется в один бесконечный момент.

— И что я буду делать в этот момент?

— Руководить. Назначать процедуры. Выбирать пациентов. Продолжать дело Фарбера.

— Я не хочу.

— Ты должна.

— Нет. — Аманда разорвала лист пополам. Бумага рассыпалась в прах, не долетев до пола. — Я не буду.

— Тогда умри.

Свет погас окончательно.

Аманда стояла в темноте, сжимая кулаки, и ждала. Ничего не происходило. Тишина была такой же плотной, как и раньше.

— Сайлос? — позвала она. — Оливия?

Никто не ответил.

Она включила фонарь — тот, который берегла на самый крайний случай. Луч выхватил из темноты пустоту. Оливии и Сайлоса не было.

— Где они? — спросила она.

— Ушли, — ответила Милдред. — Когда поняли, что ты не подпишешь.

— Куда?

— Туда же, куда и все. В палату №100.

— Но я стою в палате №100.

— Нет, Аманда. Ты стоишь в морге. Палата №100 — это не место. Это состояние. И ты в него вошла, когда разорвала контракт.

— Что теперь будет?

— Теперь ты умрешь. Не сразу. Сначала ты увидишь, как умирают твои друзья. Потом — как они становятся частью коллекции. Потом — как коллекция пополняется новыми душами. И только потом — умрешь ты.

— Долгий процесс.

— У нас есть вечность.

Аманда подняла фонарь выше. Луч уперся в потолок — и там, в вышине, она увидела лица. Тысячи лиц, смотрящих на нее сверху вниз. Пациенты Фарбера. Девятьсот девяносто девять душ, запертых в бетоне, в воздухе, в самой ткани здания.

— Чего вы хотите? — спросила она.

— Мы хотим уйти, — ответил хор голосов. — Мы хотим покоя. Мы хотим, чтобы кто-то занял наше место. Чтобы мы могли наконец умереть.

— Я не могу занять место всех.

— Ты можешь занять место одного. Тысячного. Замкнуть круг.

— А если я не хочу?

— Тогда мы будем ждать дальше. Тысячи лет. Миллионы. У нас есть время.

Аманда опустила фонарь. Ее рука дрожала — не от страха, от бессилия.

— Я найду другой способ.

— Ты можешь попробовать. Но все способы ведут сюда. В морг. В палату №100. К нам.

Она повернулась к выходу. Дверь была открыта — та самая, которая вела в коридор. Но за дверью была не темнота. Был свет.

Зеленый, мертвенный, знакомый.

— Что там? — спросила она.

— Выход, — сказала Милдред. — Настоящий. В город. Наружу.

— Почему вы раньше не показали?

— Потому что ты не спрашивала.

Аманда шагнула к двери.

— Но помни, — добавила Милдред. — Если ты выйдешь, ты выйдешь одна. Сайлос и Оливия останутся здесь.

— Я вернусь за ними.

— Ты не сможешь. Вход в Святую Элоизу открыт только для тех, кто никогда не выходил. Или для тех, кто уже умер.

Аманда остановилась на пороге.

Снаружи, за дверью, был рассвет. Настоящий, пустынный, с розовыми полосами на горизонте и первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь облака пыли. Воздух был свежим — не тем, спертым, больничным, а живым, пахнущим полынью и песком.

— Иди, — сказал Сайлос.

Она обернулась.

Он стоял в углу морга, рядом с Доджем. Живой, целый, но какой-то... прозрачный.

— Сайлос?

— Я не могу выйти, — сказал он. — Я часть этого места. Ты знаешь.

— Нет, ты не часть.

— Моя рука. — Он поднял правую руку. Кожа на ней была серой, почти прозрачной, сквозь неё просвечивали кости. — Это началось, когда я впервые приехал сюда. Фарбер что-то вколол мне. Сказал, что это вакцина. От страха. Но это была не вакцина. Это был яд. Медленный. Который превращает живого в мертвого. Или в того, кто между.

— Мы найдем противоядие.

— Нет. — Он покачал головой. — Его не существует. Есть только одно лекарство — смерть. Настоящая. После которой нет возврата.

— Я не оставлю тебя.

— Ты должна. Оливия тоже.

Оливия стояла рядом с Сайлосом. Её глаза были красными от слез, но она улыбалась — той самой улыбкой, которую Аманда запомнила навсегда.

— Мы задержим их, — сказала Оливия. — Дай нам час. Или два. Столько, сколько сможем.

— Как? — спросила Аманда.

— Мы будем говорить с ними. С призраками. С Фарбером. С сестрой Милдред. Может быть, нам удастся их отвлечь.

— А может быть, они убьют вас.

— Мы уже мертвы, — сказал Сайлос. — С того момента, как вошли. Мы просто не знали.

Аманда хотела возразить, но не могла. Голос застревал в горле, превращаясь в беззвучный крик.

— Беги, — сказала Оливия. — Беги и не оглядывайся.

— Я не могу.

— Ты должна. Ради нас. Ради тех, кто не сможет выйти. Ты должна рассказать. О том, что здесь происходит. О Фарбере. О Святой Элоизе.

— Кому? Кто мне поверит?

— Не важно. Главное — говорить. Пока кто-нибудь не услышит.

Аманда шагнула к двери. Сделала шаг. Второй. Третий.

Её ноги были тяжелыми, как свинец. Каждый шаг давался с трудом, будто кто-то держал её за лодыжки, тянул назад.

— Не смотри на нас, — сказал Сайлос. — Смотри только вперед.

Она посмотрела вперед.

За дверью был рассвет.

Она сделала последний шаг.

И вышла.

Свет ударил в глаза, ослепил на секунду. Аманда зажмурилась, прикрыла лицо рукой. Когда открыла глаза — она стояла на крыльце больницы Святой Элоизы.

Сзади, за спиной, хлопнула дверь.

Аманда обернулась.

Дверь была закрыта. Наглухо. С табличкой: «ОПЕЧАТАНО РАСПОРЯЖЕНИЕМ ГОСУДАРСТВЕННОЙ КОМИССИИ. ВХОД ВОСПРЕЩЕН» .

Никакого следа того, что они входили сюда несколько часов — или дней, или лет — назад. Только их микроавтобус стоял на том же месте, покрытый слоем пыли, с проколотыми шинами и разбитыми стеклами.

— Сайлос, — позвала Аманда. — Оливия.

Никто не ответил.

Только ветер гулял по пустынной улице, поднимая песок и мелкие камешки.

Аманда спустилась с крыльца, подошла к микроавтобусу. Дверца была открыта. На сиденье лежал лист бумаги — тот самый, который она разорвала в морге. Но он был целым. И подписанным.

Её подписью.

Аманда взяла лист, прочитала. Текст был тем же, что и в морге, но внизу, там, где должна быть подпись, стояло её имя. Её почерк. Её рука.

— Я не подписывала этого, — сказала она вслух.

Ветер, казалось, усмехнулся.

Она скомкала лист, бросила на землю. Но бумага не упала — она зависла в воздухе, повернулась, и Аманда увидела, что на обратной стороне что-то написано.

«ТЫ НАВСЕГДА ЧАСТЬ ЭТОГО МЕСТА. ДАЖЕ ЕСЛИ ТЫ ДАЛЕКО» .

Аманда отвернулась и пошла прочь.

Вдоль пустынной улицы, мимо закрытых магазинов, мимо витрин с манекенами, мимо табличек, которые предупреждали о запрете входа. В конце улицы, там, где начиналась гравийная дорога, стоял ворон.

Тот самый ворон.

Он сидел на столбе, сжимая в клюве белую записку, и смотрел на Аманду красными глазами.

Аманда подошла ближе. Ворон не улетел. Он выронил записку, каркнул — один раз, коротко — и взмыл в небо, исчезая в розовых облаках рассвета.

Аманда подняла записку.

На ней было написано:

«ТЫ ВЫШЛА. НО ОНИ ОСТАЛИСЬ. ВЫБИРАЙ — ЖИЗНЬ С ВИНОЙ ИЛИ СМЕРТЬ С ПОКОЕМ. ВРЕМЯ ПОШЛО. ОСТАЛОСЬ 23 ЧАСА 57 МИНУТ» .

Аманда сжала записку в кулаке и зашагала по дороге.

Не оглядываясь.

Не останавливаясь.

Она не знала, сколько ей идти до шоссе. Может быть, час. Может быть, день. Может быть, вечность.

Но она знала одно: она вернется.

Она вернется в Святую Элоизу.

И она спасет их всех.

Даже если для этого придется умереть.