«Скрежет меж костями»

Путь обратно в морг занял меньше времени, чем Аманда ожидала. Будто сама больница сокращала расстояния, сворачивая коридоры в спирали, этажи в лестничные пролеты, время в часы, которых не существовало.

Они спускались. И с каждым шагом воздух становился плотнее. Тяжелее. Пахучим.

Сайлос шел впереди, его дыхание было прерывистым, но он не останавливался. Оливия держалась за его плечо — не потому, что боялась упасть, а потому, что боялась остаться одна в темноте, которая клубилась за их спинами, как живой туман. Аманда замыкала шествие, сжимая в одной руке очки Мандера, в другой — фонарь, который работал уже на пределе.

— Ты слышишь? — спросила Оливия, не оборачиваясь.

— Что? — Аманда прислушалась. Сначала ничего — только гулкое эхо их шагов. Потом, сквозь эхо, другой звук. Ритмичный. Влажный. Похожий на то, как кто-то очень медленно режет сырое мясо.

— Они начали, — сказал Сайлос. — Процедуру.

— Кого? Миранду?

— Не знаю. Может, Миранду. Может, Кэлли. Может, Мандера. Они не разбирают. Они просто режут.

Аманда ускорила шаг, почти переходя на бег. Лестница кончилась, сменившись длинным коридором с низким потолком. Стены здесь были не зелеными и не белыми — черными. Не крашенными — покрытыми чем-то, что блестело в свете фонаря, как мокрая смола.

— Это кровь, — сказала Оливия, проведя пальцем по стене. Палец окрасился в темно-красный. — Старая. Много старой крови.

— Фарбер не был аккуратен, — сказал Сайлос. — Особенно под конец. Он резал быстро, и пациенты истекали кровью, прежде чем он успевал их зашить.

— Зашить? Он их зашивал?

— Иногда. Если хотел сохранить тело для дальнейших экспериментов. Если нет — они умирали на столе. Или не умирали. С Фарбером никогда нельзя было быть уверенным.

Дверь в морг была открыта.

Не приоткрыта — распахнута настежь, как пасть огромного зверя, который ждал, когда добыча зайдет внутрь сама, чтобы не тратить силы на погоню. Из дверного проема лился свет — не красный, не белый, а какой-то желто-зеленый, больничный, с оттенком старой мочи и дезинфекции.

Аманда вошла первой.

Морг изменился.

Он стал больше — намного больше, чем в прошлый раз. Стеллажи с инструментами, столы для вскрытий, холодильники для трупов — все это раздвинулось, освобождая место в центре. В центре стоял новый стол. Не такой, как остальные. Массивный, из черного металла, с ремнями для фиксации рук и ног. Над столом висела хирургическая лампа — старая, с отражателем в виде тарелки, но она работала, заливая стол ослепительно-белым светом.

На столе никто не лежал.

Но вокруг стола были они.

Фигуры в белых халатах — десятки, сотни. Они стояли неподвижно, без лиц, без теней, и смотрели на стол. Ждали.

— Сестра Милдред, — прошептала Оливия.

Главная медсестра стояла ближе всех к столу, держа в руках поднос с инструментами. На подносе — скальпели, зажимы, иглы, нитки. Нитки были черными, толстыми, похожими на те, которыми зашивают мешки для трупов.

— Ты вернулась, Аманда, — сказала Сестра Милдред. Ее безликое лицо повернулось к ней. — Я знала, что ты вернешься.

— Где Миранда? — спросила Аманда. — Где Мандер? Где Кэлли?

— Каждая в своем месте. Скоро они будут здесь. На столе. По очереди.

— Ты их тронешь, и я...

— Что ты сделаешь? Убьешь меня? Я уже мертва. Зарежешь? У меня нет крови. Сожжешь? Я не горю.

— Я найду способ.

— Нет. Не найдешь. Но можешь попробовать. Это даже забавно — смотреть, как живые пытаются бороться с тем, что неизбежно.

Сайлос шагнул вперед, встал между Амандой и Сестрой Милдред.

— Милдред, — сказал он. — Ты обещала. Если я приведу их, ты отпустишь меня.

— Я обещала, что ты умрешь последним, Сайлос. Разве это не подарок? Ты увидишь, как умирают все остальные. А потом умрешь сам. Со знанием, что ты их убил.

— Я не убивал.

— Ты привел их. Ты открыл дверь. Ты знал, что здесь будет. И ты молчал. Это хуже, чем убийство. Это предательство.

Сайлос опустил голову. Его плечи поникли — не от усталости, а от тяжести того, что он не мог сбросить.

Оливия подошла одному из столов для вскрытий, на котором лежало тело, накрытое простыней. Она взялась за край простыни, чтобы поднять, но Аманда остановила её.

— Не надо, — сказала она. — Ты не хочешь знать, кто там.

— Хочу, — ответила Оливия. — Я медсестра. Я видела мертвых. Я не боюсь.

— Это не мертвые. Это хуже.

Но Оливия уже подняла простыню.

Под ней была женщина. Лет тридцати, с темными волосами, заплетенными в косу, и бледной, почти прозрачной кожей. Ее глаза были открыты, но они не смотрели — стеклянные, пустые, как у куклы. Рот был приоткрыт, и из него тянулась тонкая струйка слюны, смешанной с кровью.

— Кто это? — спросила Оливия.

— Миранда, — ответил Сайлос.

— Но это не Миранда. Миранда моложе. У нее дреды.

— Были. Они их срезали. И кожу отбелили. И глаза... глаза заменили. Фарбер говорил, что идеальный пациент не должен иметь индивидуальных черт. Все должны быть одинаковыми. Как пробирки в штативе.

— Зачем?

— Чтобы не было жалко. Когда все выглядят одинаково, легче резать.

Оливия опустила простыню. Ее руки дрожали.

— Где настоящая Миранда? — спросила она. — Где Мандер? Где Кэлли?

— Они здесь, — сказала Сестра Милдред. — Вокруг вас. Смотрят. Ждут. Вы их не видите, потому что не хотите видеть. Но они здесь.

Аманда повернулась. И вдруг — увидела.

Тени на стенах. Не те, плоские, которые вращались в воздухе, как планеты, — другие. Человеческие. С лицами. С руками. С глазами, которые плакали. Тени Кэлли, тени Рика, тени Доджа, тени Миранды, тени Мандера. Они стояли вдоль стен, прижавшись к бетону, как наказанные школьники, и смотрели.

Смотрели на тех, кто еще был жив.

— Они хотят, чтобы вы присоединились к ним, — сказала Сестра Милдред. — Им скучно одним.

— Зачем вам мы? — спросила Аманда. — Зачем вам тысяча?

— Фарбер хотел завершить эксперимент. Он думал, что тысяча — это магическое число. Что собрав тысячу душ, он сможет открыть дверь. Туда. Откуда никто не возвращается.

— И он ошибся?

— Он не успел. Он умер, не закончив. Но мы, те, кто остались, мы верим. Что если собрать тысячу — дверь откроется. И мы уйдем. Навсегда. В покой.

— Вы не уйдете, — сказал Сайлос. — Вы не можете уйти. Вы часть этого места. Как стены. Как пол. Как воздух.

— Можем, если найдем того, кто займет наше место.

— Кого? — спросила Оливия.

— Того, кто согласится стать новым хранителем.

— И кто это будет?

— Тот, кто выживет.

Аманда почувствовала, как ее сердце ухнуло вниз. Пять человек осталось. Шесть, если считать Доджа, который лежал в углу морга, все еще дышащий, все еще пустой. Семь, если считать Сайлоса. Восемь, если считать её саму. Но скоро их станет меньше. И меньше. И меньше.

— Я не буду хранителем, — сказала она. — Я лучше умру.

— Ты умрешь. Но сначала посмотришь, как умирают другие.

Сестра Милдред щелкнула пальцами — или тем, что у нее было вместо пальцев.

Свет погас.

А когда зажегся снова — красный, пульсирующий — в центре морга, на черном столе, лежала Кэлли.

Она была жива. Ее глаза были открыты, рот раскрыт в крике, но крика не было. Только сип — сухой, хриплый, как у астматика. Ее руки и ноги были пристегнуты ремнями, а грудная клетка — обнажена. Кожа на груди была разрезана — ровно, аккуратно, от ключицы до лобка, но не вскрыта. Только надрезана, как конверт, который еще не открыли.

— Нет, — прошептала Оливия. — Нет, нет, нет.

— Да, — ответила Сестра Милдред. — Мы ждали этого момента тридцать лет. Первая вскрытая пациентка, которая будет смотреть на свою собственную аутопсию.

Кэлли повернула голову. Ее глаза нашли Аманду. В них была не боль — мольба.

Спаси меня, говорили они. Пожалуйста, спаси меня.

Аманда рванула к столу, но Сестра Милдред оказалась быстрее. Ее безликая фигура встала между ними, и Аманда врезалась в нее, как в бетонную стену.

— Нельзя, — сказала медсестра. — Это ее время. Ее процедура. Твоя будет позже.

— Пусти!

— Нет.

Аманда ударила кулаком по лицу — там, где должен был быть нос. Ее рука прошла сквозь фигуру, как сквозь дым. Сестра Милдред даже не пошатнулась.

— Ты не можешь причинить мне боль, Аманда. Никто не может.

— Тогда я причиню боль себе, — сказала Аманда. Она выхватила из кармана очки Мандера, сжала их в кулаке так, что дужки впились в кожу, и разжала. Осколки стекла посыпались на пол. — Если я убью себя, я не стану вашей. Вы получите тело, но не душу.

— Ты не убьешь себя. Ты слишком любишь жизнь.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела тебя. В зеркалах. В снах. В воспоминаниях, которые ты пытаешься забыть. Ты та, кто выживает. Кто бы ни умирал рядом, ты выживаешь. Это твое проклятие. И твой дар.

Аманда замерла. Осколки стекла впивались в ладонь, но она не чувствовала боли. Она смотрела на Кэлли, которая смотрела на нее.

— Прости, — прошептала Аманда. — Прости, Кэлли.

Кэлли закрыла глаза.

Сестра Милдред повернулась к столу и взяла скальпель.

— *Ты хочешь смотреть? — спросила она.

— Нет, — ответила Аманда.

— Ты будешь.

Она сделала первый разрез.

Кровь брызнула не сразу — секунду было чисто, только белая кожа и красная линия разреза. Потом кровь хлынула — темная, густая, с пузырьками воздуха. Кэлли закричала. Настоящий крик — высокий, пронзительный, как сирена.

Аманда закрыла уши руками, но крик проникал сквозь пальцы, сквозь череп, сквозь самую суть ее существа.

— Хватит! — закричала Оливия. — Хватит, она истечет кровью!

— В этом и смысл, — сказала Сестра Милдред, продолжая резать. — Она должна истечь. До последней капли.

Кэлли билась в ремнях. Ее тело выгибалось дугой, ногти царапали металл стола, оставляя на нем белые полосы. Кровь текла по желобкам в углах стола, собиралась в ведро, которое стояло на полу. Ведро наполнялось. С громким, влажным звуком капающей из крана воды — только это был не кран, а человек.

— Почему? — спросила Аманда. — Почему именно она?

— Она хотела контент, — ответила Сестра Милдред, не отрываясь от разреза. — Она хотела, чтобы ее увидели. Миллионы глаз. Мы даем ей это. Но не миллионы — девятьсот девяносто девять. И все они смотрят.

Аманда повернулась к теням на стенах. Девятьсот девяносто девять теней смотрели на стол, на Кэлли, на кровь. Ни одна не отворачивалась.

— Они знают, — сказала Сестра Милдред. — Они помнят. Каждый из них лежал на этом столе. Каждый кричал так же. Каждый истекал кровью. Но никто не умер. Фарбер не давал им умереть. Он зашивал их, переливал кровь, вливал лекарства. И они оставались живыми. Навсегда. В боли.

— Зачем?

— Чтобы проверить, можно ли привыкнуть к бесконечной боли. Спойлер: нельзя. Ты просто сходишь с ума. А когда умираешь — уже не важно.

Кэлли перестала кричать. Ее голос сорвался — сначала перешел в хрип, потом в молчание. Ее губы шевелились, но звука не было. Она что-то говорила. Беззвучно.

Аманда приблизилась, насколько могла. Сестра Милдред не остановила ее — она была занята, погружая зажимы в открытую грудную клетку Кэлли, раздвигая ребра, как шторы.

— Что? — спросила Аманда. — Что ты говоришь?

Кэлли шептала. Одно слово. Снова и снова.

«Мама. Мама. Мама. Мама» .

— Ее мама далеко, — сказала Оливия. — В Лас-Вегасе. Она не услышит.

— Она услышит, — ответила Сестра Милдред. — Когда Кэлли умрет, ее последний крик пронесется по пустыне и войдет в окно дома ее матери. Мама проснется в три часа ночи и будет знать. Что ее дочь умерла. Но не будет знать как. Только чувствовать. Ту же боль в груди.

— Ты чудовище, — сказала Аманда.

— Я медсестра. Чудовища убивают. Я исцеляю. Исцеляю от иллюзии, что жизнь имеет значение.

Она вынула из груди Кэлли что-то маленькое, блестящее, мокрое — и положила на поднос.

— *Первый орган, — сказала она.

Аманда не стала смотреть, что это. Она отвернулась, уперлась лбом в холодный бетон стены и закрыла глаза. Но закрытые веки не помогли. Она видела. Внутри. В памяти, которая теперь навсегда будет хранить этот образ.

Кэлли умирала долго.

Дольше, чем Аманда могла себе представить. Кровь текла, органы извлекались один за другим, но Кэлли не теряла сознание. Фарбер что-то вколол ей перед началом — какое-то лекарство, которое держало ее в сознании, не давая отключиться от боли.

— Адреналин, — сказала Сестра Милдред, заметив вопрос в глазах Аманды. — Чистый адреналин. Сердце бьется быстрее, кровь циркулирует активнее, боль — острее. Прекрасный инструмент.

— Ты наслаждаешься этим, — сказала Оливия. — Ты получаешь удовольствие.

— Я получаю удовлетворение от работы, сделанной хорошо. Фарбер учил меня: если ты режешь — режь красиво. Каждый разрез должен быть произведением искусства.

— Как ты стала такой? — спросила Аманда. — Ты была человеком. У тебя была семья, друзья, жизнь. Как ты превратилась в это?

Сестра Милдред замерла. Скальпель застыл в ее руке.

— Я была пациенткой, — сказала она. — Фарбер лечил меня. От депрессии. Моя дочь умерла. Я не могла плакать. Я... застыла. Он сказал, что может помочь. Вырезать ту часть мозга, которая отвечает за боль от потери. Я согласилась.

— И что?

— Он вырезал слишком много. Я перестала чувствовать боль вообще. И радость. И гнев. И любовь. Осталось только... желание. Желание делать то, что он говорит. Потому что он единственный, кто дал мне цель.

— И ты не злишься на него?

— Я не могу злиться. Я не чувствую злости. Я могу только резать. И смотреть, как другие чувствуют то, чего я лишена. — Она повернула безликое лицо к Аманде. — Знаешь, что самое странное? Я завидую вам. Даже сейчас, когда вы кричите и плачете, вы чувствуете. А я — нет. Я пустая. Как эти стены. Как эти тела. Как эта больница.

Кэлли издала последний звук — всхлип, похожий на детский плач. И затихла.

Ее глаза остались открытыми. Смотрели в потолок. Смотрели на лампу. Смотрели на тени, которые теперь выстроились в очередь, чтобы поприветствовать новую сестру.

— Готово, — сказала Сестра Милдред. — Она наша.

— Что теперь? — спросил Сайлос.

— Теперь следующая.

— Кто?

Сестра Милдред указала на стену. Там, где тени Миранды, Мандера, Доджа и Рика стояли в ряд, появилась новая. Маленькая, с камерой в руке. Тень Кэлли.

— Все они были первыми. Теперь очередь живых.

— Я не позволю, — сказала Аманда. — Ты не тронешь больше никого.

— Я не буду трогать. Они сами придут. Как Миранда. Как Мандер. Как Рик. Они придут, потому что здесь нет выхода. Потому что больница — это их дом. Они просто еще не знают.

Аманда хотела ответить, но в этот момент пол под ее ногами дрогнул. Бетон треснул, из трещины потекла уже знакомая кровяная слизь — густая, теплая, с кусочками ткани.

— Время, — сказала Сестра Милдред. — У вас осталось меньше часа. Потом придет следующая. Или следующий. Выбирайте сами, кто будет лежать на этом столе. Но кто-то будет.

— Мы уходим, — сказала Аманда. — Сайлос, Оливия — за мной.

— Куда? — спросила медсестра. — Выхода нет. Только внутрь. Только в палату №100.

— Тогда мы пойдем туда.

— Ты не готова.

— А кто готов?

Аманда развернулась и пошла к выходу из морга. Сайлос и Оливия — за ней. Они не оглядывались. Не хотели видеть, что осталось на столе. И тени, которые теперь были на одну больше.

Коридор за моргом был черным.

Не темным — черным. Абсолютно, физически черным, как краска, как нефть, как зрачок мертвого глаза. Аманда шла на ощупь, держась за стену, чувствуя под пальцами холодный бетон, который пульсировал, как живой.

— Куда мы идем? — спросила Оливия. Ее голос эхом разносился по коридору, возвращаясь искаженным, чужим.

— В палату №100.

— Где она?

— Я не знаю. Но она нас найдет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы ей нужны. Мы — последние. Восемь вошли, трое вышли из морга. Пятеро осталось. Четверо будут. Трое. Двое. Один. Так она сказала.

— И кто будет один?

Сайлос ответил. Не Аманда.

— Я, — сказал он. — Я буду последним. Я это заслужил.

— Никто этого не заслужил, — сказала Оливия.

— Я заслужил. Я знал. Я все знал. И молчал. Я убил их раньше, чем они вошли. Я просто не нажимал на курок.

Аманда остановилась. Обернулась. В черноте она не видела их лиц, но чувствовала тепло их тел, их дыхание, их страх.

— Мы не будем говорить об этом сейчас, — сказала она. — Сейчас мы ищем выход. А потом, когда выйдем, ты можешь сдаться полиции, можешь повеситься, можешь что хочешь. Но сначала мы выходим.

— Выхода нет, — повторил Сайлос.

— Тогда мы его сделаем.

Она пошла дальше. И через два шага чернота кончилась.

Они стояли в коридоре, который не был частью больницы. Стены здесь были зеркальными — от пола до потолка, бесконечные зеркала, в которых отражались они сами, их спины, их лица, их страх.

И в каждом зеркале — своя версия.

В одном Аманда улыбалась — широко, безумно, с глазами, полными черноты. В другом — плакала, разрывая на себе одежду. В третьем — стояла неподвижно, как статуя, с закрытыми глазами.

— Не смотрите в зеркала, — сказал Сайлос. — Фарбер говорил, что зеркала — это двери. Если вы посмотрите слишком долго, вы войдете.

— Куда? — спросила Оливия.

— В себя. И не выйдете никогда.

Аманда отвела взгляд. Посмотрела на потолок. Там тоже были зеркала. И в них, вверх ногами, шли они — трое, крошечные, бесконечно далекие, как муравьи на стекле.

— Где дверь? — спросила она.

— Здесь нет дверей, — сказал Сайлос. — Только зеркала.

— Тогда мы войдем в зеркало.

— Ты с ума сошла.

— Возможно. Но у нас нет выбора.

Аманда подошла к ближайшему зеркалу. В нем отражалась она — уставшая, грязная, с кровью на щеке, с осколками стекла в ладони. Она посмотрела в глаза своему отражению.

— Открой дверь, — сказала она.

Отражение не пошевелилось.

— Я сказала, открой дверь.

Отражение улыбнулось.

Не её улыбкой — чужой, более старой, более мудрой, более безумной. И протянуло руку.

— Входи, — сказало отражение. — Входи в палату №100. Тебя ждут.

Аманда протянула руку.

— Не надо, — сказала Оливия.

— Надо, — ответила Аманда.

Их пальцы встретились.

Зеркальная гладь пошла рябью, как вода. Пальцы отражения были холодными — не просто холодными, а ледяными, как смерть. Но Аманда не отпустила.

Она шагнула вперед.

И провалилась в зеркало.

Внутри была темнота. И холод. И тысяча голосов, которые шептали ее имя.

— Аманда, — шептали они. — Аманда, добро пожаловать домой.

Она открыла глаза.

Она лежала на столе.

Черном, металлическом, с ремнями для рук и ног. Над ней висела хирургическая лампа — старая, с отражателем в виде тарелки, которая заливала ее ослепительно-белым светом.

— Привет, — сказала Сестра Милдред, стоящая рядом с подносом, полным инструментов. — Я знала, что ты придешь.

— Это не по-настоящему, — сказала Аманда. — Это сон.

— Ты хочешь в это верить? Хочешь.

Она взяла скальпель.

Аманда зажмурилась.

И ждала.

Но удара не последовало.

Когда она открыла глаза, она стояла в коридоре с зеркальными стенами. Рядом — Сайлос и Оливия. Живые. Целые.

— Что это было? — спросила Оливия.

— Предупреждение, — сказал Сайлос. — Они показали ей, что будет. Если она не выполнит их условия.

— Какие условия?

Аманда посмотрела на свою руку. Там, где секунду назад ничего не было, теперь красовалась цифра. Выжженная на коже, как клеймо.

«100» .

— Я — их, — сказала она. — Я — тысячная.

И в этот момент где-то в глубине больницы часы пробили новый час.

Следующая процедура началась.