«Скрежет меж костями»

Пятый этаж больницы Святой Элоизы не был похож на остальные. Здесь не было больнично-зеленых стен, не было выцветших плакатов и разбитых ламп. Вместо этого — деревянные панели на стенах, ковровые дорожки на полу, картины в тяжелых рамах. Административное крыло. Кабинеты тех, кто управлял безумием, сидя в креслах с подлокотниками.

Аманда шла по коридору, чувствуя под ногами мягкий ворс ковра — не тронутого временем, не тронутого смертью, будто здесь убирали вчера. Пыль была, но не та, серая и мертвая, как в остальной больнице, а какая-то другая — белая, мелкая, похожая на пепел.

— Куда мы идем? — спросил Мандер. Он держался ближе всех к Аманде, почти прижимаясь к её плечу, как ребенок, потерявший мать в толпе.

— В кабинет Фарбера, — ответил Сайлос. Он шел впереди, уверенно, будто знал дорогу. — Там должен быть архив. Личные записи. Может быть, мы найдем способ выбраться.

— Или способ умереть с достоинством, — мрачно пошутила Оливия.

— Не шути так, — сказала Миранда. — Здесь слова имеют вес.

Они прошли мимо кабинета с табличкой «Сестра Милдред Уинтерс, старшая медсестра». Дверь была приоткрыта, и Аманда, заглянув внутрь, увидела стол, заваленный бумагами, и кресло, в котором кто-то сидел. Не кто-то — что-то. Фигура в белом халате, отвернувшаяся к стене.

— Не смотри, — сказал Сайлос, заметив её взгляд. — Некоторые двери лучше не открывать.

— Кто там?

— Те, кто не успел уйти. Их души застряли здесь, когда больница закрылась. Они не знают, что умерли. Или знают, но не принимают.

— Как ты можешь здесь работать? Ты же человек, у тебя есть чувства, нервы. Как ты выдержал три года назад?

Сайлос остановился. Повернулся к Аманде. Его лицо в тусклом свете фонаря казалось вырезанным из старой кости — желтоватым, испещренным морщинами, которых не было утром.

— Я не выдержал, — сказал он. — Я сломался. Когда я уехал отсюда в первый раз, я три месяца не выходил из дома. Боялся зеркал, боялся теней, боялся собственного дыхания. Я думал, что схожу с ума. Но потом... потом я понял.

— Что ты понял?

— Что я уже сошел с ума. Там, в морге, когда я впервые увидел их — дышащих, но мертвых, — мой разум сделал выбор. Он сказал: «Либо ты примешь это, либо умрешь». Я принял. И теперь я могу видеть их. И слышать. И разговаривать.

— Ты разговариваешь с мертвыми? — спросил Мандер с ужасом и любопытством.

— С теми, кто не мертв. С теми, кто между.

— И что они говорят?

— Они говорят, что боятся. Что хотят уйти. Что Фарбер обманул их, пообещав избавить от боли, а вместо этого запер их в вечности, где боль — единственное, что у них осталось.

— И ты им веришь?

— Я им не верю. Я их слышу. Это разные вещи.

Оливия, шедшая позади всех, вдруг остановилась.

— Сайлос, — позвала она. — Табличка на твоей куртке. Номер.

Сайлос посмотрел на свою грудь. Там, где три года назад было пусто, теперь красовался номер. Выжженный на ткани, как клеймо.

«ПАЛАТА № 99» .

— Когда это появилось? — спросил он.

— Не знаю. Но, наверное, не случайно.

Сайлос провел пальцами по выжженному номеру. Кожа на кончиках пальцев задымилась — номер был горячим, раскаленным, будто его выжгли только что.

— Значит, они меня пометили, — сказал он. — Я думал, что они забыли. Я думал, что смогу прийти и уйти, как в прошлый раз.

— Никто не уходит из Святой Элоизы, — сказала Миранда. — Никто, кроме Фарбера. И то неизвестно, ушел ли он на самом деле.

— Говорят, он умер в своем кабинете, — сказал Сайлос. — Сердечный приступ. В 1982 году, за месяц до закрытия. Тело нашли через неделю. Оно уже разложилось, но пациенты в палате №100 все еще дышали.

— И что с ним сделали?

— Похоронили. Где-то на территории больницы. Могила без надписи, потому что родственники отказались забирать тело. Сказали, что он уже достаточно намучил людей при жизни.

— Может, его дух все еще здесь? — предположил Мандер.

— Может, — согласился Сайлос. — Но я не слышал его. Никогда. Только пациентов. И медсестер. И санитаров. А Фарбер молчит.

— Может, он там, где ему место, — сказала Оливия. — В аду.

— Или здесь. Потому что это и есть ад.

Дверь в кабинет Фарбера была массивной, из темного дерева, с латунной ручкой в виде черепа. Аманда толкнула её — дверь открылась с протяжным скрипом, похожим на стон.

Кабинет был огромным. Библиотека до потолка, заставленная медицинскими книгами в кожаных переплетах. Письменный стол из красного дерева, заваленный бумагами. В углу — сейф, открытый, с выдвинутыми ящиками. На стене — дипломы, сертификаты, фотографии.

Аманда подошла к фотографиям.

Фарбер, молодой, с густой шевелюрой и пронзительным взглядом, жмет руку какому-то чиновнику. Фарбер, в белом халате, стоит рядом с операционным столом, на котором лежит пациент с открытой грудной клеткой. Фарбер, улыбающийся, с бокалом шампанского, на какой-то конференции.

— Он выглядит как нормальный человек, — сказала Оливия.

— Нормальные люди не вырезают органы у живых пациентов, — возразил Сайлос.

— Многие нормальные люди вырезают. Разница только в том, получили ли они разрешение.

Аманда отошла от фотографий и подошла к столу. Бумаги были старыми, пожелтевшими, но почерк Фарбера — мелкий, аккуратный, почти каллиграфический — читался легко.

Она взяла верхний лист.

«Дневник эксперимента. Пациент №1. Джон Т. 45 лет. Диагноз: неизлечимая боль в нижней части позвоночника после травмы» .

Она перевернула страницу.

«Метод: иссечение спинного мозга на уровне T10. Пациент был в сознании. Анестезия: местная, так как я хотел изучить реакцию нервных окончаний на отсечение» .

Аманде стало дурно. Она положила лист обратно.

— Здесь все так? — спросил Мандер, заглядывая через её плечо.

— Хуже, — ответила Оливия. Она листала другую папку. — Здесь он описывает, как ставил эксперименты на детях. Семи лет. Девяти. Двенадцати. Он проверял, можно ли удалить часть мозга, отвечающую за страх.

— И что, можно? — спросила Миранда.

— Можно. Но пациенты переставали бояться не потому, что страх исчезал, а потому, что они переставали понимать, что такое опасность. Они шли в огонь, в воду, под машины. Не из смелости — из отсутствия инстинкта самосохранения.

И снова там же, в папке, нашлась выцветшая фотография ребенка, смотрящего в камеру пустыми глазами.

— Мы должны найти что-то полезное, — сказала Аманда, отрывая взгляд от бумаг. — План здания, карту, ключи, что угодно.

— Ключи не помогут, — сказал Сайлос. — Двери здесь открываются не ключами.

— А чем?

— Смертью.

В этот момент в кабинете погас свет. Даже фонари перестали работать — батарейки сдохли одновременно, как и в прошлый раз. Тьма была полной, абсолютной, и в этой тьме Аманда услышала шаги.

Сзади.

Кто-то шел по ковру, мягко, почти бесшумно, но ковер был толстым, и шаги раздавались, как удары сердца — глухие, ритмичные, приближающиеся.

— Кто там? — спросил Мандер.

Никто не ответил.

Шаги остановились в двух метрах от них.

— Это не человек, — прошептала Миранда. — Я не слышу дыхания.

— Может, он задерживает дыхание?

— Человек не может задерживать дыхание вечно.

Внезапно свет включился — но не тот, к которому они привыкли. Красный, пульсирующий, как сердцебиение. И в этом свете Аманда увидела фигуру, стоящую посреди кабинета.

Это была женщина.

Старая, сутулая, в грязном белом халате. Ее лицо было скрыто тенью — или тем, что должно было быть лицом. Вместо него — гладкая, бледная кожа, без глаз, без носа, без рта. Только два отверстия там, где должны быть ноздри, и третье — ниже, из которого капала черная, маслянистая жидкость.

— Сестра Милдред, — сказал Сайлос. — Я знал, что ты придешь.

Фигура повернула голову к нему. Безглазое лицо смотрело — Аманда чувствовала это, чувствовала тяжесть этого взгляда на своей коже.

— Ты привел их, Сайлос, — сказала фигура голосом, похожим на шорох сухих листьев. Голосом, в котором было слишком много согласных и слишком мало гласных. — Как я и просила.

— Я привел, — ответил Сайлос. — Теперь отпусти меня.

— Ты знаешь правила. Никто не уходит, пока игра не закончится.

— Я не хочу играть.

— Ты уже играешь. С того момента, как вошел в морг три года назад. Ты думал, что ты просто водитель? Нет, Сайлос. Ты — ключ. Ты открыл дверь, когда взял тот стетоскоп. Ты открыл дверь, когда надел перчатки. Ты открыл дверь, когда прикоснулся к их коже.

— Я делал свою работу.

— Твоя работа — перевозить мертвых. Ты перевозил живых. И знал это. И молчал.

— Что она говорит? — спросила Оливия. — Сайлос, что она говорит?

Сайлос зажмурился. Его лицо исказилось — не от боли, а от стыда.

— Она права, — сказал он. — Я знал. Те тела, которые мы вывозили... они были живыми. Не все, но многие. Я слышал, как они дышат через стетоскоп. Я слышал, как их сердца бьются — медленно, очень медленно, как у спящих. Я спросил у начальника бригады, что делать. Он сказал: «Ничего. Они не люди. Они овощи. Просто не обращай внимания».

— И ты не обратил? — спросил Мандер.

— Я пытался. Но они звали меня. По ночам. Шептали моё имя. Говорили, что я должен помочь им закончить то, что начал Фарбер.

— Помочь как?

— Привести им тысячного. Добровольца. Того, кто согласится стать частью их коллекции, чтобы они могли завершить эксперимент и, наконец, умереть.

— И ты привел нас. — Аманда почувствовала, как в груди закипает злость — чистая, холодная, смертельная. — Ты привел нас, чтобы мы стали их тысячной жертвой.

— Я привел вас, чтобы вы помогли мне найти того, кто согласится. Добровольно.

— И кто же этот счастливчик?

Сайлос открыл глаза. Посмотрел на Аманду. В его взгляде было что-то, от чего её злость на секунду утихла — жалость.

— Ты, — сказал он. — Или Миранда. Или Мандер. Или Кэлли. Я не знал, кто, когда ехал сюда. Но они сказали мне, что узнают, когда увидят.

— И что, узнали?

— Да. — Сайлос перевел взгляд на Миранду. — Она. Миранда. Тысячная.

Миранда не вздрогнула. Не отшатнулась. Она стояла спокойно, с закрытыми глазами, и на её губах играла странная улыбка — не злая, не обреченная, а понимающая.

— Я знала, — сказала она. — Я чувствовала это с того момента, как мы вошли. Что-то во мне тянется к ним. Как к родным.

— Ты не должна была родиться, — сказал Сайлос. — Твоя мать была пациенткой Фарбера. Она была беременна, когда он проводил на ней эксперименты. Ты выжила. Но что-то осталось в твоей крови. Что-то, что связывает тебя с этим местом.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел твою карту. В архиве, когда был здесь в прошлый раз. Фарбер вел записи о тебе — о том, как ты развивалась, как росла, как болела. Он хотел, чтобы ты вернулась. Тысячная пациентка, рожденная в стенах больницы. Симметрия.

Миранда открыла глаза. В них не было страха. Было любопытство — такое же, как у Кэлли, но более глубокое, более спокойное.

— Что будет, если я соглашусь? — спросила она.

— Ты займешь место на столе, — ответил Сайлос. — Они проведут процедуру. И ты станешь частью их коллекции. Навсегда.

— А остальные?

— Остальные смогут уйти.

— Почему я должна верить?

— Потому что это единственный шанс.

— Нет, — сказала Аманда. — Нет, Миранда. Мы найдем другой способ.

— Какой? — спросила Миранда. — Ты видишь выход? Ты слышишь шаги за дверью? Мы здесь одни. Восемь вошли, двое уже мертвы или хуже. Мы не выберемся иначе.

— Мы не знаем, что будет, если ты согласишься. Может быть, они убьют и тебя, и нас.

— Может быть, — согласилась Миранда. — Но это шанс.

Сестра Милдред, которая все это время стояла неподвижно, вдруг шагнула вперед. Её безликая голова повернулась к Миранде, и из отверстия, заменявшего рот, потекла черная жидкость быстрее.

— Мы ждали тебя, Миранда, — сказала она. — Тридцать лет. Твоя мать обещала, что ты придешь. Она сказала: «Моя дочь не бросит меня. Она придет, когда я позову».

— Моя мать умерла, когда мне было пять, — сказала Миранда. — Я не помню её лица.

— Но она помнит тебя. Она здесь. Она лежит на столе в морге, девятая справа, второй ряд. Она дышит до сих пор. Она ждала.

Слезы потекли по щекам Миранды — тихие, горячие, без всхлипов.

— Я хочу увидеть её, — сказала она.

— Увидишь. После процедуры. Ты увидишь всё. И будешь помнить вечно.

— Хватит, — сказала Аманда. Она шагнула между Мирандой и фигурой, хотя ноги подкашивались от страха. — Ты не заберешь её.

— Ты не можешь ей запретить. Она сама решит.

— Я не запрещаю. Я просто говорю: если ты заберешь её, я найду способ уничтожить это место. Каждый камень. Каждый труп. Каждую душу.

Сестра Милдред замерла. Её гладкое лицо, казалось, стало еще более гладким — если это было возможно.

— Ты не сможешь, Аманда. Ты слишком человеческая.

— Посмотрим.

В этот момент раздался звук.

Не скрежет — не тот, к которому они привыкли. Это был смех. Тысячи голосов, смеющихся одновременно, но каждый на свой лад — высокие, низкие, детские, старческие, мужские, женские. Какофония смеха, от которой закладывало уши и кружилась голова.

— Она забавная, — сказал множественный голос. — Оставьте её. Пусть повеселится. Перед тем как умереть.

Сестра Милдред шагнула назад, в темноту, и исчезла. Красный свет погас. Зажегся обычный — желтоватый, тусклый, от ламп, которые работали на последнем издыхании.

Миранда стояла на том же месте, но её лицо изменилось. Оно стало спокойным — не искусственно спокойным, как смирение перед смертью, а настоящим, глубоким спокойствием человека, который принял решение.

— Я пойду в морг, — сказала она. — Одна.

— Нет, — сказала Оливия.

— Нет, — сказал Мандер.

— Нет, — сказала Аманда.

— Я не спрашиваю разрешения. Я говорю вам, что будет.

Она повернулась и направилась к двери. Сайлос сделал шаг за ней, но Аманда схватила его за руку.

— Ты никуда не идешь, — сказала она. — Ты останешься здесь и расскажешь всё, что знаешь. О процедуре. О Фарбере. О том, как выбраться, если Миранда передумает.

— Она не передумает.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она уже решила. Посмотри на неё.

Аманда посмотрела. Миранда вышла в коридор и направилась к лестнице, не оглядываясь. Её походка была легкой, почти танцующей — как у человека, который возвращается домой после долгой разлуки.

— Она видит свою мать, — сказал Сайлос. — Или думает, что видит. Этого достаточно.

— Ты чудовище, — сказала Аманда, отпуская его руку. — Ты привел нас сюда, ты знал, что всё это случится, и ты ничего не сделал, чтобы остановить.

— Я пытался. Но они сильнее меня. И сильнее тебя. И сильнее всех нас вместе.

— Тогда зачем мы здесь? Зачем вообще жить, если мы не можем бороться?

Сайлос посмотрел на неё долгим, усталым взглядом.

— Мы здесь, чтобы умереть, — сказал он. — Или чтобы стать частью их коллекции. Выбора нет. Есть только иллюзия выбора. И Миранда выбрала иллюзию, в которой она воссоединится с матерью. Это не правда. Но это лучше, чем правда.

— Какая правда?

— Правда в том, что они сожрут её душу, как сожрали души всех остальных. И ей будет больно. Очень больно. Бесконечно долго.

Аманда разжала кулак. В её ладони остались следы от ногтей — глубокие, кровоточащие.

— Тогда мы её спасем, — сказала она.

— Как?

— Я не знаю. Но мы попробуем.

Она выбежала в коридор. Остальные — за ней.

Лестница была темной, холодной, с перилами, покрытыми инеем. Аманда бежала, перепрыгивая через ступеньки, и на втором этаже она услышала крик. Не Миранды — другой. Мужской, низкий, полный боли и ужаса.

— Это Мандер, — сказала Оливия. — Где Мандер?

Они оглянулись. Мандера не было.

— Он был за мной! — крикнул Сайлос.

— Был, — согласилась Оливия. — А теперь нет.

Аманда посмотрела вверх, на лестничный пролет, который они только что миновали. В темноте, на площадке между вторым и третьим этажом, виднелась фигура. Маленькая, сгорбленная, с круглыми очками, которые блестели в тусклом свете.

Мандер стоял, не двигаясь, и смотрел на них.

— Мандер! — позвала Аманда. — Иди с нами!

Мандер не ответил. Он поднял руку и показал на что-то над их головами. Аманда подняла фонарь.

На стене, выше их, висело зеркало. Старое, в тяжелой деревянной раме, с темными пятнами амальгамы. И в зеркале отражалось не то, что было перед ним.

В зеркале отражалась Миранда.

Она стояла на коленях в морге, перед одним из столов. На столе лежало тело, накрытое простыней. Миранда протянула руку, чтобы снять простыню.

И в этот момент из-за спины Миранды появилась другая фигура. Маленькая, в розовой пижаме с медвежатами, с лицом, которое было лицом взрослого мужчины, сжатым до размеров детской головы.

— Привет, мама, — сказала фигура.

Миранда обернулась.

И закричала.

Зеркало треснуло. Трещина побежала по стеклу, раскалывая изображение на куски. В осколках Аманда видела, как фигура в розовой пижаме обнимает Миранду. Как сливается с ней. Как их тени становятся одной — черной, маслянистой, пульсирующей.

— Миранда! — закричала Аманда.

Зеркало взорвалось. Осколки разлетелись по лестнице, порезав лица, руки, шеи. Аманда закрылась руками, но один осколок все же попал в щеку, оставив глубокий, жгучий порез.

Когда она подняла голову, Мандера на лестнице не было. Только его очки лежали на ступеньках — целые, неповрежденные, с каплями крови на стеклах.

— Его забрали, — сказал Сайлос. — Пока мы смотрели на Миранду.

— Куда?

— К ней. В морг.

Аманда подняла очки, сжала в кулаке, чувствуя, как дужки впиваются в ладонь.

— Идем, — сказала она. — Снова в морг.

— Там Миранда, — сказала Оливия. — И Мандер. И Додж. И те, другие.

— Знаю.

— Там смерть.

— Знаю, — повторила Аманда. — Но мы обещали не бросать своих.

Она пошла вниз по лестнице, перешагивая через осколки зеркала, через капли крови, через обрывки розовой ткани, которые почему-то валялись на ступеньках.

Сайлос и Оливия двинулись за ней.

Вниз.

В морг.

К тому, что ждало их там — живое, мертвое и между.

Счет продолжался.