«Скрежет меж костями»

Решение разделиться оказалось самой большой ошибкой Аманды. Она поняла это через пятнадцать минут после того, как Кэлли вышла в ту единственную дверь, которая вела не в морг.

— Мы не должны были отпускать её одну, — сказала Оливия. Они шли по длинному коридору второго этажа, подсвечивая фонарями стены, с которых осыпалась краска хлопьями, похожими на обгоревшую кожу. — Ты это знаешь.

— Она ушла сама, — ответила Аманда. — Я не могла её остановить.

— Ты могла. Ты просто не захотела. Потому что боялась, что если останешься с ней, то умрешь первой.

— Оливия.

— Что? Это правда. Мы все здесь боимся. Даже ты. Особенно ты.

Аманда не ответила. Она шла впереди группы, стараясь не думать о Додже, который остался лежать на полу морга, и о Кэлли, которая, возможно, уже лежала где-то в другом месте. Или не лежала. Или лежала, но не так, как положено живому телу.

Рик замыкал шествие, то и дело оглядываясь через плечо. В правой руке он сжимал монтировку — нашли в каком-то подсобном помещении, когда выбирались из морга. Левая рука была пуста, но Аманда видела, как его пальцы бессознательно сжимаются и разжимаются, будто пересчитывают что-то невидимое.

— Сайлос, — позвала Миранда. — Ты был здесь три года назад. Ты помнишь план здания?

Сайлос шел чуть позади, волоча ноги так, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его лицо осунулось, под глазами залегли черные круги — не просто тени, а настоящая, химическая чернота, как у боксера после тяжелого боя.

— Я помню только морг, — ответил он. — И коридор, который вел к лифту для трупов. Я больше никуда не ходил. Мне запретили.

— Кто запретил?

— Администратор. Тот, кто нанял нашу бригаду. Он сказал: «Работаете только в морге. Остальные этажи закрыты. Если кто-то зайдет туда, контракт аннулируется». Мы не спрашивали почему.

— А зря, — буркнул Мандер. — Может, тогда бы выяснили, что в этой дыре творится чертовщина, и не втянули бы нас.

— Я не втягивал. Вы сами согласились.

— Мы согласились на ночь в заброшенном городе, а не на психушку с привидениями, которые хотят вырезать нам органы!

— Тише, — сказал Рик. — Я что-то слышу.

Они замерли.

Звук доносился откуда-то сверху — с третьего этажа, судя по акустике. Это были шаги. Но не обычные шаги — тяжелые, шаркающие, с длинными паузами между ними. Будто кто-то очень старый, очень больной и очень большой тащил себя по бетонному полу, волоча за собой цепи.

— Это не человек, — прошептала Миранда.

— Откуда ты знаешь? — спросил Мандер.

— Человек не может весить столько, чтобы бетон прогибался под ним.

Аманда прислушалась. Миранда была права — с каждым шагом сверху сыпалась мелкая каменная крошка, будто потолок не выдерживал тяжести того, кто ходил по этажу выше.

— Мы возвращаемся в морг, — сказала она. — Это единственное место, которое мы знаем.

— В морге Додж, — напомнила Оливия. — И неизвестно, что с ним стало.

— В морге, по крайней мере, есть свет.

— Там тоже были шаги, — возразил Рик. — Ты забыла?

Их прервал грохот. Сверху, прямо над их головами, что-то тяжелое рухнуло на пол — и потолок треснул. Трещина побежала по бетону, как змея, разбрасывая во все стороны облачка пыли.

— Бежим! — крикнул Мандер.

Они побежали. Без направления, без плана — просто прочь от места, где потолок мог рухнуть в любую секунду. Коридор вилял, разветвлялся, уводил в боковые крылья, и через минуту Аманда поняла, что они заблудились.

— Стойте! — крикнула она. — Стойте, мы бежим не туда!

Группа остановилась. Тяжело дыша, они оглядывались по сторонам, пытаясь понять, где находятся.

Это была не та часть больницы, где они были раньше. Стены здесь были не зелеными, а белыми — идеально белыми, без единого пятна пыли или плесени. Пол был выложен черной и белой плиткой в шахматном порядке — как в старых фильмах про психиатрические лечебницы. На стенах висели плакаты.

Аманда подошла к ближайшему.

На плакате была изображена улыбающаяся медсестра в накрахмаленном колпаке. Подпись гласила:

«ПАЛАТА №100. ЗДЕСЬ ВАС ВЫЛЕЧАТ ОТ СТРАХА. 99% ПАЦИЕНТОВ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕ БОЯТСЯ» .

— Девяносто девять процентов, — прочитал Рик. — Звучит как хорошая статистика.

— Это плохая статистика, — сказала Миранда. — Потому что остальной процент — те, кто боится даже после смерти.

Следующий плакат был страшнее. На нем был изображен доктор — лысый, в очках с толстыми линзами, с улыбкой, которая не затрагивала глаз. Подпись:

«ДОКТОР ДЖОЗЕФ ФАРБЕР. ОСНОВАТЕЛЬ ПАЛАТЫ №100. "Я НЕ ЛЕЧУ БОЛЬ. Я УНИЧТОЖАЮ ЕЁ, УНИЧТОЖАЯ ТОГО, КТО ЕЁ ЧУВСТВУЕТ"» .

— Вот это подход, — прокомментировал Мандер с нервной усмешкой.

— Не смешно, — сказал Сайлос. — Он так и делал. Если пациент чувствовал боль, Фарбер не давал ему обезболивающее. Он давал ему лоботомию. Или смертельную инъекцию. Говорил, что страдание — это просто неправильная настройка сознания. Что если отключить сознание, то и страдание отключится.

— И что, отключалось?

— Не знаю. Выжившие не помогли.

Аманда отошла от плакатов и подошла к двери в конце коридора. На ней была табличка:

«ЛИФТ ДЛЯ ТРУПОВ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. ЕСЛИ ВЫ ЭТО ЧИТАЕТЕ, ЗНАЧИТ, ВЫ НЕ ТРУП. ПОКА» .

— В морге есть лифт для трупов, — сказал Сайлос. — Он соединяет морг, операционные и... и еще кое-что.

— Что — кое-что? — спросила Оливия.

— Крематорий. Фарбер сжигал тела, которые... которые не подходили для его коллекции.

— Коллекции? — переспросил Рик. — Какая еще коллекция?

— Органов. Он хранил органы в банках. Говорил, что душа живет в тканях, и если сохранить ткани, то душу можно будет когда-нибудь вернуть.

— И он верил в это?

— Он не просто верил. Он это делал. В подвале Святой Элоизы есть комната, где на стеллажах стоят тысячи банок. Я видел её. Мы случайно зашли туда, когда искали инвентарную опись.

— Тысячи банок? — прошептала Миранда.

— Да. И в каждой... что-то плавало.

Внезапно свет в коридоре мигнул. Потом погас — и зажегся снова, но уже другим оттенком. Красным. Кровянисто-красным, как свет в фотолаборатории.

— Что происходит? — спросил Мандер. — Почему свет стал красным?

— Процедура, — сказал Сайлос. — Они начинают процедуру.

— Какую?

— Ту, о которой говорили правила. Каждый час один из нас приглашается в морг.

— Но мы же не в морге!

— Мы в больнице. А больница — это и есть морг. Просто очень большой. С очень длинными коридорами.

Красный свет стал пульсировать — то ярче, то тусклее, как сердцебиение. Аманда почувствовала, как ее собственное сердце подстраивается под этот ритм, начинает биться чаще, быстрее, почти в унисон с пульсацией ламп.

— Нам нужно найти Кэлли, — сказала она. — Где бы она ни была.

— Слишком поздно, — ответила Миранда. — Я чувствую. Она уже... она уже не с нами.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. — Миранда поднесла руку к виску. — Она кричит. Где-то высоко. Но я слышу только эхо.

В этот момент раздался крик.

Он доносился откуда-то сверху — с четвертого или пятого этажа. Голос был женским, молодым, искаженным ужасом до неузнаваемости, но Аманда узнала его. Кэлли.

— Она жива, — сказал Рик.

— Пока да, — поправил Сайлос. — Но если мы не успеем...

— Тогда бежим, — оборвала его Аманда. — Лестница в конце коридора. Наверх!

Они побежали — мимо красных ламп, мимо плакатов с улыбающимися медсестрами, мимо дверей, которые все как одна распахивались за их спинами, выпуская наружу холодный воздух и запах формальдегида.

Лестница оказалась узкой, винтовой, с ржавыми перилами, которые шатались под тяжестью бегущих. Плитка на ступенях была разбита, и Аманда дважды поскользнулась на чем-то скользком, пахнущем медицинским спиртом.

Четвертый этаж встретил их тишиной. Крики прекратились.

— Кэлли! — крикнул Рик. — Кэлли, ты где?

Ответа не было.

Они двинулись по коридору четвертого этажа — такому же белому, как и второй, но с более низким потолком и дверями, на которых не было табличек. Только номера. Выжженные, вырезанные, нацарапанные.

«41» . «42» . «43» .

Палаты.

Аманда заглянула в маленькое окошко на двери палаты №43. Внутри было темно, но она различила очертания кровати. На кровати кто-то лежал — неподвижно, с закрытыми глазами. Но когда Аманда присмотрелась, она поняла, что глаза не закрыты. Их просто не было.

— Здесь есть живые, — сказала она.

— Не живые, — поправил Сайлос. — Те, кто не умер. Фарберовские овощи. Их десятки по всей больнице. Они лежат в своих палатах и ждут.

— Чего?

— Не знаю. Может, смерти. Может, воскрешения. Может, просто ждут, потому что им больше нечего делать.

Они прошли мимо палат №44, №45, №46. В каждой — кровать, тело, пустые глазницы. Аманда перестала заглядывать в окошки. Она не хотела видеть то, что там было.

Коридор вильнул влево и уперся в двойные двери с надписью:

«ОПЕРАЦИОННЫЙ БЛОК. СТЕРИЛЬНАЯ ЗОНА. ВХОД ТОЛЬКО В ХАЛАТЕ. НАРУШИТЕЛИ БУДУТ СТЕРИЛИЗОВАНЫ» .

— Кэлли там, — сказала Миранда. — Я чувствую её.

— Как? — спросил Рик.

— Она плачет.

Аманда толкнула двери.

Операционный блок был огромным — три операционных зала, соединенных общим коридором. Стеклянные стены, хирургические лампы, столы с ремнями для фиксации пациентов. На стеллажах — инструменты. Скальпели, зажимы, расширители, пилы. Все старое, ржавое, но острое.

Кэлли сидела на полу в центре первого зала.

Ее камера валялась в метре от нее, объектив разбит, корпус треснут. Сама Кэлли обхватила колени руками и раскачивалась вперед-назад, как ребенок.

— Кэлли, — позвала Аманда, подходя ближе. — Кэлли, ты в порядке?

Кэлли подняла голову.

Ее лицо было в слезах, но выражение... выражение было странным. Не испуганным — растерянным. Как у человека, который увидел то, что не может вписать в свою картину мира, и теперь его мозг пытается перезагрузиться.

— Там, — сказала Кэлли, показывая рукой в сторону второго операционного зала. — Там. Посмотри.

Аманда подошла к стеклянной стене, отделяющей первый зал от второго.

И замерла.

Внутри, на операционном столе, лежал человек. Он был привязан ремнями за запястья и лодыжки — не для того, чтобы не двигался, а для того, чтобы не упал, потому что тело уже не могло удерживать себя само. Его грудная клетка была вскрыта — аккуратным разрезом от ключицы до лобка, края разреза стянуты зажимами, как на настоящей аутопсии.

Но внутри грудной клетки не было органов.

Их место занимали камни.

Гладкие, речные камни, разного размера, уложенные так, чтобы имитировать расположение легких, сердца, желудка. Камни были теплыми — Аманда видела, как от них поднимается пар на холодном воздухе операционной. И камни двигались.

Очень медленно. Очень ритмично. Как будто дышали.

— Доктор Фарбер, — прошептала Миранда за спиной Аманды. — Это его последний эксперимент. Попытка заменить органы пациента неживыми предметами. Чтобы проверить, сможет ли душа существовать без плоти.

— Смогла? — спросил Рик.

— Не знаю. Но пациент до сих пор дышит.

Аманда посмотрела на лицо человека на столе. Это был мужчина лет шестидесяти, с седыми волосами и глубокими морщинами. Его глаза были открыты — и смотрели прямо на Аманду. Смотрели осознанно, но без надежды. Без просьбы о помощи. Просто смотрели, как смотрят те, кто уже перестал ждать.

— Кэлли, — сказала Аманда, отходя от стекла. — Кэлли, ты снимала это?

— Я пыталась, — ответила Кэлли. — Но камера... камера сломалась. Когда я увидела его в первый раз. Я уронила её.

— Ты уронила камеру, потому что испугалась?

— Нет. Я уронила, потому что он сказал мне что-то. Пациент. Он открыл рот и сказал.

— Что он сказал?

Кэлли посмотрела на Аманду. Ее глаза стали темными — не черными, а темно-серыми, как небо перед бурей.

— Он сказал: «Ты следующая».

В этот момент лампы в операционном блоке погасли.

Снова полная тьма. Но теперь у них были фонари — и Аманда включила свой раньше, чем тьма успела сгуститься.

Луч выхватил из темноты лицо Рика — бледное, с расширенными зрачками. Мандера — зажмурившегося, сжавшегося в комок. Оливию — прижимающую к груди свой медальон. Миранду — стоящую с закрытыми глазами, будто она видела в темноте лучше, чем при свете. Сайлоса — шепчущего что-то неразборчивое, с лицом, которое старело прямо на глазах, покрываясь морщинами, как старая бумага.

И Кэлли.

Кэлли не было.

Аманда перевела фонарь туда, где только что сидела блогерша. Пусто. Только разбитая камера на полу и темное пятно — вода или... или не вода.

— Где она? — спросил Рик.

— Ушла, — ответила Миранда. — Или её забрали.

— Как? Мы стояли в двух шагах!

— Способов много. Двери, которые открываются только в одну сторону. Полы, которые становятся стенами. Стены, которые становятся дверями. Здесь не действуют законы физики.

— Тогда что здесь действует? — спросил Мандер.

— Желание.

— Чье?

— Игроков.

— Перестань говорить загадками! — рявкнул Рик. — Просто скажи, куда она делась.

Миранда открыла глаза. Посмотрела на потолок.

— Туда, — сказала она. — В вентиляцию.

Все подняли головы. На потолке операционной, прямо над тем местом, где сидела Кэлли, была вентиляционная решетка. Она была открыта — сдвинута в сторону, и из темного отверстия свисала тонкая струйка чего-то темного, блестящего.

Аманда поднесла фонарь ближе.

Кровь.

Кровь текла из вентиляции, капала на пол, собиралась в маленькую лужицу. В лужице плавало что-то маленькое, белое.

Аманда опустилась на колени, протянула руку, подняла.

Это был палец.

Женский, с аккуратным маникюром — бежевый лак, маленькая стразинка на ногте. Палец был все еще теплым.

Кэлли.

— О боже, — прошептала Оливия. — О боже, о боже, о боже.

— Мы должны найти её тело, — сказал Мандер, отступая к выходу. — Мы должны... мы должны что-то сделать.

— Что мы можем сделать? — спросил Рик. — Ей оторвало палец! Какая разница, найдем мы её или нет?

— Оторвало? — переспросила Миранда. Она подошла к лужице, посмотрела на палец, на вентиляционное отверстие. — Ей не оторвали палец. Она отдала его сама.

— Зачем?

— Чтобы попасть туда, куда мы не можем за ней последовать.

— В вентиляцию?

— В палату №100.

— Что? — Аманда встала, вытирая руку о джинсы. — При чем здесь палата №100?

— Врата, — сказал Сайлос, переставая шептать. — Фарбер говорил, что для того, чтобы попасть в палату №100, нужно принести жертву. Часть себя. Палец, глаз, зуб. Что-то, что связывает тебя с миром живых.

— Ты хочешь сказать, что Кэлли...

— Она захотела попасть туда первой. Она думала, что если станет тысячным пациентом, то сможет... я не знаю... договориться с ними. Или захватить контроль.

— Она так и сказала? — спросила Аманда.

— Она так думала. Я видел по её глазам, когда она уходила от нас в тот коридор. В ней был не страх. Было любопытство. И азарт.

— Глупая девчонка, — выдохнул Рик.

— Не глупая, — возразила Миранда. — Отчаянная. Она хотела стать знаменитой. Хотела, чтобы её имя знали. И она подумала, что если выживет там, где не выжил никто, то это будет лучший контент в её жизни.

— И что теперь?

— Теперь она часть коллекции. Или станет. Если мы не успеем.

— Успеем куда? — Аманда повысила голос. — Вы слышите себя? Мы бегаем по больнице, которая пытается нас убить, теряем людей каждые полчаса, и вместо того чтобы искать выход, вы говорите о каких-то жертвах и вратах! Мы уходим! Сейчас! К черту Кэлли, к черту Фарбера, к черту эту больницу!

— Выхода нет, — спокойно сказал Сайлос. — Я же говорил.

— Тогда мы пробьем его! Рик, у тебя монтировка. Стены здесь бетонные, но мы можем попробовать выбить окно.

— Мы на четвертом этаже, — напомнил Рик.

— Лучше сломать ноги, прыгая с четвертого этажа, чем остаться здесь.

Аманда выбежала из операционной, прошла через коридор к лестнице. Остальные двинулись за ней — неохотно, с сомнением, но все же двинулись.

Первый этаж встретил их тишиной.

Но не обычной тишиной — той, после которой обязательно что-то происходит. Аманда чувствовала это кожей. Воздух стал плотнее, тяжелее, как перед грозой.

Главный холл был таким же, как они его оставили — грязные плитки, стойка регистрации, кресла на колесиках. Но кое-что изменилось. На стене, там, где висел старый плакат с расписанием процедур, появилась новая надпись. Кровью. Еще свежей, блестящей.

«ВТОРОЙ ЗАСЕК. ВРЕМЯ ВЫШЛО. РИК, ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ» .

— Что за хрень? — Рик отступил на шаг. — Почему я?

— Потому что ты не веришь, — сказала Миранда. — Ты единственный, кто до сих пор думает, что это можно объяснить. Они хотят сломать твое неверие.

— Я не дам им сломать меня.

— Дашь, — сказал Сайлос. — Все дают.

В этот момент пол под ногами Рика разверзся. Буквально — плитки разошлись в стороны, открывая черный провал, из которого пахнуло холодом и формальдегидом. Рик успел отпрыгнуть, но потерял равновесие и упал, больно ударившись локтем.

— Это ловушка! — закричал Мандер. — Они хотят, чтобы мы разделились!

— Не разделились, — поправила Миранда. — Хотят, чтобы мы потеряли ещё одного.

Из черного провала полезли руки.

Бледные, тонкие, с пальцами, на которых не было ногтей. Десятки рук, сотни — они хватали воздух, шарили по краям провала, искали, за что уцепиться. Искали Рика.

— Помогите! — закричал он, пятясь к стене.

Додж — если бы Додж был здесь — смог бы оттащить его. Но Додж лежал в морге, пустой и неподвижный.

Сайлос смотрел, как завороженный.

Оливия вцепилась в свой медальон и читала молитву.

Мандер плакал.

Миранда закрыла глаза.

Аманда схватила Рика за руку и потянула к выходу — к тем самым дверям, через которые они вошли в больницу. Двери были заперты, но она ударила в них плечом, снова и снова, пока дерево не треснуло.

— Беги! — крикнула она, просовывая руку в щель и отодвигая засов.

Рик рванул к двери.

Но руки из провала были быстрее.

Они схватили его за лодыжки, потянули вниз, в черноту. Рик упал на живот, вцепился ногтями в плитку, оставляя на ней кровавые полосы. Он кричал — долго, громко, срывая голос.

— Держись! — Аманда бросилась к нему, но Миранда перехватила её за талию.

— Нельзя, — сказала гадалка. — Если ты подойдешь ближе, они схватят и тебя.

— Я не брошу его!

— Ты не бросишь. Ты потеряешь. Есть разница.

Рик смотрел на Аманду. Его глаза были полны ужаса и... понимания. Он понял, что это конец. Что его не спасут. Что он войдет в историю больницы Святой Элоизы как тот, кто не верил до последнего.

— Иди, — прохрипел он. — Иди, Аманда. Я... я задержу их.

Он перестал цепляться за пол и схватил одну из рук, тянущих его вниз. И потянул её на себя. Рука с хрустом вылетела из провала — длинная, бледная, с костлявыми пальцами. Рик вцепился в неё зубами, и Аманда услышала, как хрустят кости.

Из провала раздался визг — множественный, нечеловеческий, полный боли и ярости.

— Бегите! — заорал Рик, падая в темноту. — Бегите, пока они заняты мной!

Провал закрылся. Плитки встали на место, как будто их и не раздвигали. Ровный белый пол, ни трещинки, ни пятнышка.

Только кровавые полосы от ногтей Рика напоминали о том, что здесь только что был человек.

Аманда стояла на коленях, тяжело дыша. Ее руки дрожали. Из глаз текли слезы — она не плакала с тех пор, как её напарник застрелился, но сейчас слезы лились сами собой, горячие, соленые, бессильные.

— Он был хорошим, — сказал Мандер. — Циником, но хорошим.

— Он был живым, — поправила Миранда. — Теперь он часть счета.

— Счет? — переспросила Оливия.

— Восемь вошли. Двое ушли. Осталось шестеро.

— И сколько еще уйдет?

— Пятеро. Или шестеро. В зависимости от того, как считать.

— Что это значит?

Миранда посмотрела на Аманду. В её глазах не было жалости. Было что-то другое — то, что Аманда не могла прочитать.

— Это значит, что кто-то из нас станет тысячным. И именно он решит, сколько останутся в живых.

В этот момент из вентиляции, прямо над их головами, что-то выпало.

Маленькое, белое, завернутое в окровавленную марлю.

Аманда развернула марлю.

Внутри лежал мобильный телефон Кэлли. Экран был разбит, но он все еще работал. На дисплее горело сообщение.

Отправитель: «ПАЛАТА №100» .

Текст: «СПАСИБО ЗА ПАЛЕЦ. ОН БЫЛ ОЧЕНЬ ВКУСНЫМ. СЛЕДУЮЩИЙ БУДЕТ МАНДЕР» .

Мандер побледнел.

— Но я... я ничего не сделал, — прошептал он.

— Именно, — ответила Миранда. — Ты самый легкий. И они это знают.

Аманда сжала телефон в кулаке, чувствуя, как острые края разбитого стекла впиваются в ладонь.

— Идем, — сказала она. — Мы найдем эту палату. И мы уничтожим её.

— Как? — спросил Сайлос.

— Сначала найдем. Потом решим.

Она пошла к лестнице. Остальные двинулись за ней — все, кроме Мандера, который стоял и смотрел на провал, поглотивший Рика, на кровавые полосы, на телефон в руке Аманды.

— Мандер, — позвала Оливия. — Идем.

— Они сказали, что я следующий, — ответил он. — Зачем мне идти? Чтобы умереть быстрее?

— Чтобы умереть не одному, — сказала Миранда. — Это единственное, что мы можем сделать друг для друга.

Мандер подумал секунду. Потом кивнул и последовал за ними.

Вверх по лестнице.

К палате №100.

К тому, что ждало их там.