«Скрежет меж костями»

Свет в морге был неправильным.

Аманда поняла это не сразу — слишком ошеломляющим был переход от полной темноты к ослепительной белизне люминесцентных ламп. Но когда глаза привыкли, она увидела: свет был слишком белым. Не желтоватым, как у старых ламп, и не голубоватым, как у новых. Абсолютно белым, без единого оттенка, так что все предметы казались плоскими, лишенными объема, как на старой фотографии.

И теней не было.

— Куда делись тени? — прошептала Кэлли, вертя головой. Ее камера, все еще работающая, показывала то же самое — плоское, двухмерное пространство, в котором даже люди выглядели как вырезанные из картона фигурки.

— Свет идет отовсюду, — ответила Оливия, щурясь. — Нет одного источника. Все стены, потолок, пол — все светится. Это невозможно.

— Здесь все невозможно, — сказал Рик. Он стоял ближе всех к выходу — подсознательно, наверное, даже не замечая этого. — Мы уходим. Сейчас. Сайлос, ты с нами или как?

Сайлос не ответил. Он стоял у открытого холодильника для трупов, в том самом, из которого вышел. Его руки безвольно висели вдоль тела, голова была опущена, но Аманда видела, что его губы шевелятся. Он что-то шептал. Быстро, бессвязно, как мантру.

— Сайлос, — позвала она, подходя ближе. — Сайлос, посмотри на меня.

Он поднял голову.

Глаза у него были нормальными. Не пустыми, как минуту назад, а человеческими — испуганными, заплаканными, живыми.

— Аманда, — сказал он. Его голос дрожал. — Аманда, прости. Я не хотел. Я не знал, что они заставят меня привести вас сюда. Я думал, что смогу... что мы сможем... что я смогу их обмануть.

— Кого — их?

— Их. — Сайлос махнул рукой в сторону столов для вскрытий. — Тех, кто лежит на столах. Тех, кто дышит, но не живет. Они... они говорили со мной три года назад. Когда я приезжал с бригадой. Я спустился в морг, чтобы проверить оборудование, и они... они позвали меня. Сказали, что я особенный. Что я смогу помочь им закончить игру.

— Какую игру? — спросил Додж.

— Они хотят выбраться. — Сайлос облизнул пересохшие губы. — Фарбер запер их здесь. Не тела — души. Он проводил эксперименты, пытался отделить сознание от тела, чтобы посмотреть, можно ли жить без боли. Он думал, что боль — это физическая реакция. Что если убрать тело, то и боль исчезнет.

— Но это не так, — тихо сказала Миранда. — Боль — это память. Тело просто напоминает тебе, что ты жив.

— Да. — Сайлос кивнул с такой силой, что шея хрустнула. — Фарбер не понял этого. Он отделил души от тел, но боль осталась. И теперь они заперты здесь, между жизнью и смертью, чувствуя каждую секунду той пытки, которую он им устроил.

— И что им нужно? — спросила Кэлли. Ее камера была направлена на Сайлоса, красная лампочка записи горела. Она снимала. Конечно, она снимала.

— Завершить процесс. — Сайлос посмотрел на свои руки. — Им нужно еще одно тело. Еще одна душа. Тысячная. Чтобы замкнуть цепь. Фарбер говорил, что для его эксперимента нужна тысяча пациентов. Он успел сделать девятьсот девяносто девять. Тысячный должен был стать... контрольным. Тем, кто добровольно отдаст себя.

— Добровольно? — переспросил Рик. — В психушке? Ты шутишь?

— Не в психушке. — Сайлос поднял глаза. — Фарбер собирал пациентов со всего штата, но тысячного... тысячного он хотел найти сам. Того, кто придет по своей воле. Кто откроет дверь сам и скажет: «Я готов».

— И кто же этот счастливчик? — спросил Мандер с нервным смешком.

Сайлос посмотрел на него. И Аманда увидела в его глазах то, что заставило ее сердце пропустить удар.

Не жалость. Не страх. Узнавание.

— Ты, — сказал Сайлос. — Фарбер искал тебя, Мандер. Твоя мать была пациенткой Святой Элоизы. Она не умерла, когда ты думал. Она была здесь. И Фарбер пообещал ей, что не тронет тебя, если она станет девятьсот девяносто девятой.

Мандер побелел.

— Моя мать не была сумасшедшей, — сказал он. — У нее был рак. Она умерла в хосписе. Я был рядом.

— Ты был рядом с телом, — мягко сказал Сайлос. — Но не с душой. Фарбер забрал ее душу три года назад, когда она была в коме. Он подписал бумаги на трансплантацию органов, но вместо этого... он забрал ее сюда. Она лежит на одном из этих столов, Мандер. Она дышит уже три года. Она ждет тебя.

Мандер замотал головой, отступая к стене. Его очки запотели, и он снял их дрожащими руками.

— Ложь, — сказал он. — Ты лжешь. Вы все лжете.

— Хочешь увидеть? — Сайлос указал на ряды столов. — Хочешь увидеть свою мать?

— Нет!

— Она зовет тебя, Мандер. Она все эти годы звала тебя. И когда я встретил тебя в Вегасе, когда ты рассказал, что ищешь легких денег, чтобы оплатить ее могилу... я понял. Это был знак. Ты должен был быть здесь. Тысячный.

— Я не тысячный! — Мандер закричал. — Я никто! Я просто... я просто Мандер! У меня даже нормального имени нет!

— Поэтому он тебя и выбрал, — сказала Миранда. Она смотрела на Мандера с жалостью, граничащей с ужасом. — Пустого. Того, кого легко заполнить.

Аманда переводила взгляд с одного на другого, пытаясь осознать услышанное. Но мозг отказывался верить. Слишком чудовищно. Слишком неправильно.

— Мы уходим, — сказала она. — Все. Немедленно.

— Поздно, — ответил Сайлос. — Они уже знают, что мы здесь. Они уже начали считать.

В этот момент лампы в морге мигнули. Свет стал теплее — желтоватым, почти ламповым. И вместе с этим изменением появились тени. Но не от предметов — от воздуха. Тени висели в пустоте, медленно вращаясь, как планеты вокруг невидимого солнца.

— Миранда, — сказал Рик. — Ты шаманишь, гадаешь, что там еще. Сделай что-нибудь.

— Я не шаман, — ответила Миранда. — Я просто чувствую. И то, что я чувствую сейчас... это не наш мир. Это между. Чистилище. Лимб.

— Как в кино? — спросила Кэлли.

— Нет. В кино чистилище — это место. А здесь — это процедура. Как будто нас подключают к аппарату, который медленно выкачивает воспоминания, заменяя их чужими.

— У нас нет времени на это, — сказала Аманда. — Сайлос, ты знаешь выход? Настоящий выход? Не через чертов морг, а через нормальную дверь?

Сайлос покачал головой.

— Здесь все двери ведут в морг. Все коридоры — сюда. Больница — это матрешка. Ты думаешь, что идешь к выходу, а приходишь сюда.

— Тогда что нам делать?

Сайлос посмотрел на Миранду. Та кивнула, будто прочитав его мысли.

— Автоматическое письмо, — сказала Миранда. — Нужно спросить у них. У мертвых. Они знают, как отсюда выбраться. Они здесь дольше.

— Ты предлагаешь поговорить с призраками? — фыркнул Рик.

— А у тебя есть другие предложения?

Рик замолчал.

Миранда опустилась на пол, скрестив ноги. Из кармана она достала блокнот и ручку — старую, черную, с затертым колпачком. Положила блокнот на бетонный пол, ручку зажала в правой руке.

— Я буду задавать вопросы, — сказала она. — Если кто-то захочет ответить, моя рука начнет писать сама. Не пугайтесь. И не трогайте меня, пока я не закончу.

— А если ты не закончишь? — спросил Мандер.

— Тогда не трогайте меня вообще. Даже когда я упаду.

Она закрыла глаза.

В морге стало тихо. Даже тела на столах перестали дышать — или Аманде только показалось. Она стояла рядом с Мирандой, готовая в любой момент выдернуть ее из транса, если что-то пойдет не так.

— Кто вы? — спросила Миранда.

Рука не шелохнулась.

— Кто вы те, кто заперт здесь?

Тишина.

— Кто вы, черт возьми?

Рука дернулась.

Не как спазм, не как нервный тик — именно дернулась, будто кто-то схватил ее за запястье и потянул вниз. Ручка коснулась бумаги, и Миранда начала писать. Быстро, размашисто, движениями, которые не были похожи на ее обычный мелкий, аккуратный почерк.

Аманда наклонилась, чтобы прочитать.

«МЫ ТЕ, КОГО ЗАБЫЛИ» , — гласила первая строка.

— Почему вы здесь? — спросила Миранда.

Рука писала дальше, почти не отрываясь от бумаги:

«НАС ЛЕЧИЛИ ОТ БОЛИ. ДОКТОР СКАЗАЛ, ЧТО МЫ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕМ ПЛАКАТЬ. ОН ОШИБСЯ. ТЕПЕРЬ МЫ НЕ МОЖЕМ ПЛАКАТЬ ВООБЩЕ. ДАЖЕ ГЛАЗАМИ» .

— Как нам выбраться? — спросила Аманда, вмешиваясь до того, как Миранда успела задать свой вопрос.

Миранда вздрогнула, но не открыла глаза. Рука замерла на секунду, потом снова задвигалась:

«ВЫ НЕ ВЫБЕРЕТЕСЬ. ВЫ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ЗАМЕНИТЬ НАС. КАЖДЫЙ ИЗ ВАС ЗАЙМЕТ МЕСТО» .

— Кто будет первым? — спросил Рик. В его голосе не было страха. Только усталость и злоба.

Рука написала одно слово:

«ТА, КТО СНИМАЕТ» .

Все посмотрели на Кэлли. Та попятилась, прижимая камеру к груди.

— Это не я, — сказала она. — Я не...

— Ты снимаешь, — перебил Додж. — Все время снимаешь.

— Но это не значит, что... — Кэлли не договорила.

В морге погас свет.

Не как в архиве — не постепенно, не с мерцанием. Просто щелчок — и тьма. Абсолютная, непроницаемая, как закрытый гроб.

— Включите фонари! — закричал Мандер.

— Не работают! — ответил Рик.

— У меня камера! — голос Кэлли был высоким, срывающимся. — У нее есть подсветка!

Вспыхнул маленький белый светодиод на камере Кэлли. Слабый, но достаточный, чтобы осветить ее лицо — белое, с расширенными зрачками, очень молодое и очень испуганное.

— Кэлли, отойди от столов, — сказала Аманда.

— Я не...

Глаза Кэлли расширились еще больше. Она смотрела не на Аманду. Она смотрела на экран своей камеры — тот самый, который показывал, что снимает объектив.

— Что ты видишь? — спросила Миранда, все еще сидя на полу с блокнотом в руках.

— Там, — прошептала Кэлли. — В видоискателе. Я вижу себя. Но не такой, какая я сейчас. А такой, какой буду через минуту.

— И какой? — спросил Рик.

Кэлли опустила камеру. Ее лицо было мокрым от слез.

— Вскрытой, — сказала она. — Я лежу на столе, и моя грудная клетка открыта, как... как книга. И кто-то читает мои органы, как страницы.

— Это просто камера глючит, — сказал Мандер. — У тебя настройки сбились.

— Камера не может показывать будущее, — возразила Кэлли.

— А может, это не будущее, — тихо сказала Миранда. — Может, это то, что уже случилось, но мы еще не знаем.

— Хватит! — закричала Кэлли. — Хватит этой фигни! Я ухожу!

Она рванула к выходу — туда, откуда они пришли. Но дверь, через которую они вошли, исчезла. На ее месте была гладкая стена с надписью, выведенной чем-то темным, блестящим, похожим на кровь:

«ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕХ, КТО УЖЕ ВНУТРИ» .

— Нет, нет, нет, — забормотала Кэлли, ощупывая стену. — Здесь был проход. Я помню. Здесь была дверь!

— Была, — сказал Сайлос. — Но они закрыли ее. Больница — это не здание. Это организм. И он переваривает нас.

— Я не хочу быть переваренной!

— Тогда тебе придется играть по их правилам.

— Каким правилам? — спросила Аманда.

Сайлос указал на пол. Там, где Миранда положила блокнот, появилась новая надпись. Но не от руки Миранды — ее рука по-прежнему сжимала ручку, но писала не она. Надпись выжигалась на бетоне, буква за буквой, будто кто-то писал раскаленным железом.

«ПРАВИЛА ИГРЫ В ПАЛАТЕ №100» .

«1. ОТСЮДА НЕЛЬЗЯ УЙТИ. МОЖНО ТОЛЬКО ЗАМЕНИТЬ СЕБЯ КЕМ-ТО ДРУГИМ» .

«2. КАЖДЫЙ ЧАС ОДИН ИЗ ВАС БУДЕТ ПРИГЛАШЕН В МОРГ ДЛЯ "ПРОЦЕДУРЫ". ОТКАЗ НЕВОЗМОЖЕН» .

«3. ЕСЛИ ВЫ ОТКАЖЕТЕСЬ ОТ ПРОЦЕДУРЫ, ВАШЕ ТЕЛО ПРИДЕТ В МОРГ БЕЗ ВАС. ТОГДА ВАМ СТАНЕТ ЕЩЕ БОЛЕЕ БОЛЬНО» .

«4. КОГДА В ЖИВЫХ ОСТАНЕТСЯ ОДИН — ОН СТАНЕТ ТЫСЯЧНЫМ. И ДВЕРЬ ОТКРОЕТСЯ. НАВСЕГДА» .

Аманда читала и чувствовала, как что-то внутри нее — та самая рациональность, на которой она строила свою жизнь — начинало трещать, как лед под ногами.

— Это не правила, — сказала она. — Это приговор.

— Они хотят, чтобы мы убивали друг друга, — понял Рик. — Чтобы сами привели к ним тела.

— Да, — кивнул Сайлос.

— И ты знал об этом? Знал и все равно привел нас?

— Я думал, что смогу убедить их взять меня одного. Что я буду тысячным.

— А теперь?

— Теперь я понимаю: они не берут добровольцев. Они берут тех, кто выживет. Самого сильного. Самого слабого. Самого удачливого. Неважно. Важно только то, что останется один.

Кэлли забилась в угол, сжимая камеру как икону. Ее глаза бегали по моргу, по столам, по теням, которые все еще вращались в воздухе, не отбрасываемые никем.

— И что, мы будем сидеть и ждать, пока нас пригласят? — спросила она. — Просто сидеть и ждать?

— У нас нет выбора, — сказал Сайлос.

— Есть, — возразил Додж. Он подошел к одному из столов, к тому, что стоял ближе всех к выходу — того, которого больше не существовало. — Мы можем уничтожить их.

— Как? — спросила Оливия.

Додж не ответил. Он схватил край стола и перевернул его. Стол грохнул об пол, но тело, лежавшее на нем — покрытое простыней, дышащее — не упало. Оно зависло в воздухе, все еще накрытое простыней, все еще дышащее, и поднялось обратно на ножки стола, которые сами встали на место.

— Они не материальны, — сказала Миранда. — Ты не можешь разрушить то, что уже мертво.

— Тогда мы разрушим здание, — сказал Додж. Он подошел к стене и с размаху ударил по ней кулаком. Бетон треснул — неглубоко, но треснул. Из трещины потекла жидкость. Прозрачная, тягучая, похожая на медицинский гель.

— Что это? — спросил Мандер.

— Они, — ответил Сайлос. — Здание — это они. Каждый кирпич, каждый шов, каждая трещина. Ты бьешь стену — ты бьешь пациента. И он чувствует боль.

— Тем лучше, — прорычал Додж и ударил снова. Трещина стала глубже. Жидкости потекло больше. И в ней, в этой жидкости, Аманда увидела что-то, от чего ее желудок сжался в комок.

Зубы.

Маленькие, человеческие зубы, плавающие в геле.

— Додж, прекрати, — сказала она.

Но Додж не слушал. Он бил снова и снова, пока стена не начала кровоточить — настоящей кровью, темной, густой, с кусками ткани и осколками костей.

— Останови его, — попросил Рик.

— Не могу, — ответила Аманда.

И в этот момент свет включился снова.

Яркий, белый, без теней.

Додж стоял у стены, сжимая кулак, из которого текла кровь — его собственная кровь, смешанная с тем, что было внутри стены. Его лицо было спокойным, почти умиротворенным.

— Я убью их всех, — сказал он. — Освобожу нас.

— Ты убиваешь не их, — сказала Миранда. — Ты убиваешь себя.

Додж посмотрел на свою руку. Кровь текла ручьем, но он, казалось, не замечал боли. Его глаза стали странными — не пустыми, как у Сайлоса в трансе, а... стеклянными. Как у куклы.

— Додж? — позвала Аманда. — Додж, ты меня слышишь?

Он повернул голову. Посмотрел на нее. Улыбнулся.

Улыбка была не его. Слишком широкая. Слишком блестящая. Улыбка человека, который знает то, чего не должны знать живые.

— Я слышу тебя, Аманда, — сказал он голосом, который не был его голосом. Голосом, в котором звучали сотни других голосов — мужских, женских, детских, старческих. — Я слышу вас всех. И я считаю. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Вы все еще здесь. Но ненадолго.

Он подошел к столу в центре морга — к тому, на котором лежал скальпель и стетоскоп. Поднял скальпель, повертел в пальцах, посмотрел на лезвие.

— Первый шаг сделан, — сказал Додж/не-Додж. — Сайлос привел вас. Теперь второй. Кто откроет мне вены? Кто станет первой каплей?

— Никто, — сказала Аманда, выступая вперед. — Никто не откроет. Убирайся из него.

— Из него? — переспросил голос. — Но он сам меня пригласил. Он так хотел быть сильным. Так хотел защитить вас. И он открыл дверь. Самую маленькую, самую незаметную. В своем кулаке, когда ударил стену. Через сломанную кость мы входим, Аманда. Через трещину в черепе. Через разрыв в коже. Мы всегда входим через боль.

Додж поднес скальпель к своему запястью. Не к тому, где были часы, а к тому, где был старый шрам. Шрам, который Аманда заметила еще в машине.

— Ты думала, это он себя порезал? — спросил голос. — Нет, дорогая. Это его мама. Когда ему было семь. Она сказала: «Если ты будешь плакать, я сделаю тебе больнее». Он перестал плакать. Но дверь осталась открытой. И мы ждали.

— Додж, не слушай их! — закричала Аманда.

Но Додж уже водил скальпелем по старому шраму, углубляя его, удлиняя. Кровь текла по руке, капала на пол, и в каждой капле Аманда видела лицо. Не лицо — тысячи лиц, крошечных, искаженных, кричащих.

— Первый, — сказал голос. — Семь осталось.

Додж упал.

Не замертво — он дышал, его сердце билось. Но его глаза закрылись, а изо рта пошла пена — белая, с красными прожилками.

— Он в коме, — сказала Оливия, опускаясь рядом с ним на колени. — Живой, но... его нет внутри. Они забрали его.

— Мы можем его вернуть? — спросил Рик.

— Не знаю. Я не знаю.

Миранда закрыла блокнот. Ее лицо было бледным, но спокойным.

— Они сказали правду, — произнесла она. — Каждый час один из нас будет приглашен в морг. Додж пригласил их сам, через боль и гнев. Кто будет следующим? Кто откроет свою дверь?

Все молчали.

Аманда смотрела на Доджа, лежащего на бетонном полу, на его руку с разорванным запястьем, на кровь, которая все еще текла, медленно, нехотя, будто само тело не хотело расставаться с жизнью.

И в этот момент она поняла, что правила игры уже начали работать.

Не потому, что они согласились.

А потому, что они вообще пришли.

— Нам нужно разделиться, — сказала она.

— Что? — Рик уставился на нее, как на сумасшедшую.

— Они могут войти в одного из нас. В спящего, в раненого, в того, кто боится. Если мы будем вместе, они войдут во всех. Если мы разделимся... может быть, кто-то из нас сможет найти выход.

— Глупость, — сказал Мандер. — Абсолютная глупость. Мы должны держаться вместе.

— Вместе мы умрем вместе, — ответила Аманда. — Поодиночке — возможно, кто-то выживет.

— Ты хочешь, чтобы мы разбежались по этой проклятой больнице?

— Я хочу, чтобы мы попытались выжить.

Кэлли, которая все это время молчала, вдруг встала и направилась к выходу из морга — не к тому, которого не было, а к новому, появившемуся на противоположной стене. Дверь. Обычная деревянная дверь с табличкой:

«ВЫХОД. ЕСЛИ ВЫ ЭТО ЧИТАЕТЕ, ЗНАЧИТ, ВЫ ЕЩЕ ЖИВЫ» .

— Я иду, — сказала Кэлли. — Не знаю куда, но иду. Кто со мной?

Никто не двинулся.

Кэлли пожала плечами и открыла дверь. За ней был коридор — длинный, прямой, освещенный мертвенно-бледным светом.

— Удачи, — бросила она через плечо. — И не смотрите в зеркала.

Дверь закрылась за ней.

И в ту же секунду из всех кранов в больнице — Аманда слышала это даже через бетонные перекрытия — потекла кровь.

Не вода с ржавчиной. Не слизь.

Кровь.

Горячая, свежая, с мясом.

И где-то далеко, в глубине здания, часы начали отсчитывать следующий час.

Первый был Доджем.

Второй будет... кто?

Аманда посмотрела на оставшихся: Рик, Мандер, Миранда, Оливия, Сайлос (все еще стоящий у холодильника, все еще повторяющий свою бессвязную мантру). И она сама.

Шестеро.

Пятеро из них не увидят рассвета.

Аманда знала это. Знала так же твердо, как знала свое имя. Но она не могла сказать им.

Не сейчас.

Она закрыла глаза и начала считать секунды до следующего удара.

Скрепет вернулся.