«Скрежет меж костями»

Ночь в больнице Святой Элоизы не была похожа ни на одну ночь, которую Аманда когда-либо переживала.

Дело было не в темноте — хотя темнота здесь была особенной, плотной, почти жидкой, как черная вода, которая просачивалась сквозь веки и заполняла череп изнутри. Дело было не в холоде — хотя температура упала настолько, что дыхание превращалось в белый пар, а пальцы немели даже в карманах курток. Дело было в тишине.

Тишина в Святой Элоизе была живой.

Аманда лежала на твердом бетонном полу архива, подложив под голову свернутую куртку, и слушала. Уши, обостренные темнотой, ловили каждый звук: дыхание шестерых человек (Мандер что-то бормотал во сне, Кэлли дышала часто и поверхностно, Оливия — глубоко и ровно, Рик похрапывал, Додж молчал так громко, что это само по себе было звуком), скрип старых труб в стенах, шорох пыли, которую ветер гонял по коридорам, и еще кое-что.

Что-то под ними.

Аманда приподнялась на локте, прислушиваясь. Сначала ей показалось, что это ветер. Но ветер стих несколько часов назад, оставив после себя только мертвую, застывшую пустыню. Нет, этот звук был другим. Он шел из-под пола, из глубины здания, из тех уровней, куда не проникал даже свет фонарей.

Скрежет.

Металла по бетону.

Медленный, ритмичный, как маятник старых часов. Как метроном, который отсчитывает не секунды, а что-то другое. Что-то, что имеет отношение к костям.

— Ты это слышишь? — прошептала Миранда.

Аманда вздрогнула. Она не заметила, когда гадалка приблизилась. Миранда сидела в двух шагах от нее, скрестив ноги, с закрытыми глазами, но ее голос звучал так, будто она стояла прямо над ухом Аманды.

— Слышу, — ответила Аманда шепотом. — Что это?

— Счет. — Миранда открыла глаза. В темноте они казались черными дырами, провалами в пустоту. — Они считают нас.

— Кто?

— Не знаю. Но им интересно. Не как охотникам добыче. Как детям — муравьям под лупой. Они хотят посмотреть, как мы будем ломаться.

— Откуда ты знаешь?

Миранда помолчала, потом протянула руку. На ее ладони лежала карта Таро — Аманда не видела изображения в темноте, но чувствовала, что это не обычная карта. От нее исходил холод, неестественный, химический холод, как от сухого льда.

— Я вытянула ее, когда вы заснули, — сказала Миранда. — Повешенный. Перевернутый.

— И что это значит?

— Это значит, что мы уже мертвы. Мы просто еще не знаем об этом.

Аманда хотела ответить — резко, зло, как она отвечала всегда, когда страх подступал слишком близко, — но в этот момент скрежет внизу изменился.

Он стал громче.

И ближе.

Теперь Аманда могла не только слышать его, но и чувствовать — вибрация поднималась по бетонным стенам, по металлическим стеллажам, по ее собственным позвонкам. Звук был не просто звуком. Он был прикосновением. Чьим-то очень старым, очень терпеливым, очень голодным прикосновением.

— Мандер, — позвал кто-то.

Аманда повернула голову. Голос принадлежал Рику. Он сидел у стены, обхватив колени руками, и смотрел в темноту.

— Что? — отозвался Мандер сонно.

— Ты слышал это первым. Вчера вечером, когда мы только вошли. Ты сказал, что слышишь скрежет из подвала.

— Ну, да. — Мандер сел, поправил очки. — А что?

— А то, что ты единственный, кто слышал это до того, как оно стало громким. Почему?

— Откуда я знаю? Может, у меня слух лучше.

— Нет, — сказала Оливия. Она тоже не спала. Все не спали — поняла Аманда. Никто из них не спал. Они просто лежали с закрытыми глазами, притворяясь, что тьма может быть убежищем. — Не в слухе дело. Ты сказал, что звук похож на пересчет позвонков.

— Ну, это я так, образно.

— А что если не образно? — Миранда поднялась на ноги, бесшумно, как призрак. — Что если они не просто считают? Что если они выбирают?

— Выбирают кого? — спросила Кэлли. Ее голос дрожал, но в нем было и любопытство — то самое, которое позже убьет ее. Аманда знала это. Знала, но ничего не могла сделать.

— Первого, — ответила Миранда.

Скрежет прекратился.

Резко, как будто кто-то нажал на паузу. Тишина ударила по ушам физической болью. Аманда замерла, прислушиваясь к своему сердцу — оно колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Сайлос, — позвал Рик. — Сайлос, ты здесь?

Никто не ответил.

Аманда включила фонарь — тот, который она берегла на самый крайний случай. Луч света метнулся по архиву, выхватив из темноты стеллажи, папки, лица.

Лиц было шесть.

— Сайлоса нет, — сказал Додж. Его голос был спокойным — слишком спокойным для человека, который должен был паниковать.

— Как нет? — Кэлли вскочила, заозиралась. — Он был здесь! Он спал в углу, я видела!

— Был, — согласилась Оливия. — Я видела его час назад. Он лежал и не двигался. Я думала, он спит.

— Он и спал, — сказал Мандер. — Я слышал его дыхание. У него храп, знаете, такой специфический... — он замолчал, поняв, что несет чушь.

— Дверь заперта, — сказал Рик, проверив стальную дверь архива. Она по-прежнему была стеной — гладкой, холодной, абсолютно непроницаемой. — Он не мог выйти.

— Тогда где он? — спросила Кэлли.

Никто не ответил. Но все одновременно посмотрели вниз.

Туда, откуда доносился скрежет.

Туда, где был морг.

— Нет, — сказала Аманда. — Никто никуда не идет. Мы дожидаемся рассвета, и мы...

— Уходим, — закончил Рик. — Да, мы поняли. Но Сайлос...

— Сайлос взрослый человек. Если он решил прогуляться в три часа ночи по заброшенной психушке, это его проблемы.

— Ты правда в это веришь? — спросила Миранда. — Что он ушел сам?

Аманда не ответила. Она не верила. Но вера и необходимость принимать решения были разными вещами.

Они просидели в тишине еще час.

Скрежет не возвращался.

Но вместо него появилось кое-что другое — запах. Сначала слабый, едва уловимый, похожий на запах старого латекса и формальдегида. Но с каждой минутой он становился сильнее, плотнее, почти осязаемым. К четырем утра Аманде казалось, что она дышит не воздухом, а жидким пластиком.

— Это из вентиляции, — сказала Оливия, указывая на решетку под потолком. — Вентиляция работает.

— Но мы же отключили электричество, — возразил Мандер. — Ну, то есть мы его не отключали, оно само отключилось. Когда те тени...

— Вентиляция может работать от отдельного генератора, — сказал Рик. — В старых больницах часто так делали. Чтобы пациенты не задохнулись, если отключат свет.

— Тише, — сказал Додж.

Все замолчали.

— Что? — прошептала Кэлли.

— Шаги, — ответил Додж. — За дверью.

Аманда приложила ухо к стальной плите, которая час назад была дверью. Сначала ничего — только гулкое биение ее собственной крови. Потом, сквозь гул, она услышала шаги.

Медленные, тяжелые, с волочащейся походкой человека, который слишком устал, чтобы поднимать ноги. Или который тащит за собой что-то тяжелое.

— Сайлос? — позвал Рик.

Шаги остановились.

Тишина.

Затем — стук. Три удара в дверь. Медленных, ритмичных, как тот самый скрежет.

— Сайлос, это ты? — повторил Рик, подходя ближе.

— Не открывай, — сказала Миранда.

— Почему?

— Потому что это не Сайлос.

— А кто?

— Тот, кто считает.

Стук повторился. Теперь громче. И в промежутках между ударами Аманда услышала голос. Не Сайлоса. Не человеческий голос вообще. Это был шепот, состоящий из множества голосов, таких тихих, что они сливались в один протяжный, шипящий звук.

— Пустите нас, — говорил шепот. — Пустите. Мы принесли подарок. Мы принесли седьмое чувство. Седьмой палец. Седьмую кость. Пустите.

— Что за хрень? — выдохнул Мандер.

— Семь, — продолжал шепот. — Семь вошли. Один ушел. Осталось шесть. Но пять будет. Четыре. Три. Два. Один.

— Семь? — переспросила Кэлли, пересчитывая. — Нас семеро. Сайлоса нет, но нас семеро. Они считают нас?

— Они считают не нас, — сказала Миранда. — Они считают этапы. Первый этап — исчезновение одного. Сайлос ушел. Осталось семеро. Дальше будет...

— Не надо, — оборвала ее Аманда. — Никто никуда не уходит. Мы сидим здесь до утра.

— Утра не будет, — тихо сказала Оливия.

— Что?

— Утра не будет. Не в этой больнице. Здесь всегда ночь.

Шепот за дверью превратился в смех. Тоже множественный — сотни голосов, смеющихся одновременно, но каждый на своей ноте, так что получалась не мелодия, а какофония, от которой закладывало уши.

— Добрые люди, — сказал смех. — Добрые, теплые, живые. Идите к нам. Не бойтесь. Мы уже не кусаемся. У нас нет зубов. Мы их все оставили в шее доктора Фарбера.

— Кто это? — спросил Рик, отступая от двери. — Кто это, черт возьми?

— Пациенты, — ответила Миранда. — Те, чьи карты мы видели. Те, кого Фарбер...

— Заткнись, — рявкнул Рик. — Просто заткнись, Миранда.

Внезапно стук прекратился. Смех прекратился. Запах формальдегида исчез так же внезапно, как появился. Воздух стал чистым — холодным, сухим, пустынным.

— Ушли? — прошептала Кэлли.

— Ушли, — сказал Додж.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышу тишину. Другую тишину.

Он был прав. Тишина изменилась. Она стала менее плотной, менее живой. Как будто что-то — или кто-то — отпустил их, переключил внимание на другую игру.

И в этой новой тишине Аманда услышала то, что заставило ее кровь превратиться в лед.

Голос Сайлоса.

Не за дверью. Не под полом. А у нее в голове. Прямо в затылке, там, где спинной мозг встречается с черепом.

— Аманда, — сказал Сайлос. — Прости. Я должен был рассказать раньше. Я не знал, что они придут так быстро. Я думал, у нас будет больше времени.

— Что? — прошептала она вслух.

— Кому ты говоришь? — спросил Мандер.

— Я слышу Сайлоса.

— Я тоже, — сказала Миранда. — Он зовет нас.

— Куда?

— Вниз. В морг.

— Я не пойду.

— Он сказал, что знает, как выбраться. Он сказал, что дверь откроется, если мы придем.

— Он врет, — сказал Рик. — Что бы ты ни слышала, это не Сайлос. Это они. Они хотят, чтобы мы открыли дверь.

— А что, если нет? — спросила Кэлли. В ее глазах зажегся тот самый огонек — опасный, глупый, смертельный. — Что, если Сайлос действительно нашел выход? Мы же не можем сидеть здесь вечно. Скоро воздух кончится.

— Воздух не кончится, — сказала Оливия. — Вентиляция работает.

— А вода? Еда?

— Мы пробудем здесь не больше суток. Нас хватятся. Кто-нибудь приедет.

— Кто? — спросил Додж. — Мы никому не сказали, куда едем. Организатор исчез. Никто не знает, что мы здесь.

Это был тот момент, которого Аманда боялась больше всего. Момент, когда группа начнет распадаться. Когда страх превратится в панику, а паника — в действия, которые нельзя будет отменить.

— Мы остаемся здесь, — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем она себя чувствовала. — До рассвета.

— Рассвет наступит через три часа, — сказал Мандер, взглянув на часы. — Если он вообще наступит. Оливия права. Здесь всегда темно.

— Три часа, — сказала Аманда. — Мы подождем три часа. А потом — если ничего не изменится — мы попробуем найти другой выход.

— Сначала Сайлос, — прошептала Миранда. — Сначала его нужно найти.

— Сайлос мертв, — сказала Аманда жестче, чем хотела. — Ты это знаешь. Я это знаю. Мы все это знаем. Сайлос ушел вниз, и его больше нет.

— Тогда тем более нужно идти, — возразила Кэлли. — Если он мертв, значит, мы должны... я не знаю... опознать тело или что-то в этом роде.

— Ты с ума сошла, — сказал Мандер.

— Я хочу контент, — ответила Кэлли. — Мы просидели в этой дыре шесть часов, и у меня нет ни одного кадра, который можно было бы выложить. Если мы найдем тело Сайлоса, это будет...

— Сенсация? — закончил за нее Рик. — Ты правда думаешь, что труп твоего друга — это сенсация?

— Мы не друзья, — отрезала Кэлли. — Мы познакомились три дня назад. И да, труп парамедика в заброшенной психушке — это вирусный контент. Я не буду врать.

— Хватит, — сказала Аманда. — Хватит, Кэлли. Никто никуда не идет. Мы ждем рассвета. Это приказ.

— Ты не мой командир, — огрызнулась Кэлли.

— Нет, — согласилась Аманда. — Но я единственная, у кого есть план. А у вас, я смотрю, только хотелки и страхи. Так что слушаете меня, или расходимся по углам и молимся, чтобы нас не нашли те, кто считает.

В комнате стало тихо. Кэлли отвернулась, демонстративно включила камеру и начала снимать потолок.

Аманда закрыла глаза.

Три часа.

Она продержит их три часа.

Первые два часа прошли в тягучем, почти коматозном ожидании.

Никто не спал. Никто не говорил. Они сидели в темноте, включив один фонарь на минимальную яркость, и смотрели на стальную дверь, которая не была дверью. Скрежет не возвращался. Запахи исчезли. Шепот стих. Казалось, больница уснула — или притворялась спящей, выжидая.

За час до рассвета Мандер встал.

Его движения были странными — неловкими, дергаными, как у марионетки, у которой перетерлись нити. Он подошел к стене, прижался к ней ухом и замер.

— Мандер? — позвал Рик. — Ты чего?

— Зовет, — ответил Мандер, не оборачиваясь. — Он зовет меня.

— Кто?

— Сайлос.

— Мандер, отойди от стены.

— Он говорит, что знает мое настоящее имя. То, которое мама дала мне при рождении, но никогда не использовала. Он говорит, что если я приду, он скажет мне, почему она его не использовала.

— Это не Сайлос, — сказала Аманда, вставая. — Это они.

— А если это он? — Мандер повернулся к ней. Его лицо в тусклом свете фонаря было бледным, как мел, а глаза — огромными, почти детскими. — Если он действительно знает? Я всю жизнь хотел узнать. Мама умерла пять лет назад, и я так и не спросил.

— Мандер...

— Я пойду. Вы не обязаны идти со мной. Но я пойду.

— Ты не найдешь дороги, — сказал Додж. — Здесь темно. Ты заблудишься.

— Там, куда я иду, всегда темно, — ответил Мандер. — Я привык.

Он подошел к двери — к стене, которая еще час назад была дверью, — и толкнул ее.

Дверь открылась.

Никакой магии. Никакого скрежета. Просто щелчок замка, и стальная плита отворилась в темный коридор, откуда пахнуло холодом и пылью.

— Как? — выдохнул Рик.

— Она была открыта всегда, — сказала Миранда. — Мы просто не хотели ее видеть.

— Это ложь, — возразила Оливия. — Мы проверяли. Я проверяла. Дверь была стеной.

— А теперь она не стена. — Мандер шагнул в коридор. — Я иду. Кто со мной?

Аманда посмотрела на остальных. Рик колебался. Кэлли уже снимала. Оливия сжимала свой медальон. Миранда закрыла глаза. Додж стоял неподвижно, как статуя.

— Мы все идем, — сказала Аманда. — Потому что если мы останемся здесь, то сойдем с ума поодиночке. Вместе у нас хотя бы есть шанс.

— Шанс на что? — спросил Рик.

— На то, чтобы выбраться.

Коридор за дверью архива был узким, низким, с влажными стенами, по которым текла вода — или не вода. Аманда старалась не смотреть на стены. Она смотрела только на спину Мандера, который шел впереди с уверенностью человека, возвращающегося домой после долгой отлучки.

— Он знает дорогу, — прошептал Рик. — Откуда?

— Ему кто-то показывает, — ответила Миранда. — Или что-то.

— Сайлос?

— Не Сайлос.

Они спустились по лестнице.

Одной. Второй. Третьей. Этажи мелькали мимо — Аманда сбилась со счета после пятого поворота. Больница была глубже, чем она казалась снаружи. Намного глубже.

— Мы под землей, — сказала Оливия. — На три-четыре этажа ниже цоколя.

— Здесь не может быть столько этажей, — возразил Рик. — Я видел здание снаружи. Оно...

— Оно не подчиняется правилам, — перебила Миранда. — Мы уже поняли.

Седьмой лестничный пролет. Восьмой. Стены стали другими — не бетонными, а кафельными, белыми, с черными полосами там, где плитка треснула и отвалилась. Света не было, но Аманда могла поклясться, что видит собственные руки — слабое, зеленоватое свечение исходило откуда-то из-под пола.

— Мы близко, — сказал Мандер.

Он остановился перед дверью.

Обычной деревянной дверью, выкрашенной в тот же больнично-зеленый цвет. На двери висела табличка.

«МОРГ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН»

Под табличкой, нацарапанная гвоздем или скальпелем, была еще одна надпись:

«ТЕ, КТО НЕ МОГУТ УМЕРЕТЬ, ЛЕЧАТ ТЕХ, КТО НЕ МОЖЕТ ЖИТЬ»

— Не ходи туда, — сказала Аманда. — Мандер, пожалуйста.

— Он внутри, — ответил Мандер. — Сайлос. Я слышу его.

— Это не Сайлос.

— Тогда кто?

Аманда не знала. Но она знала одно: если Мандер откроет эту дверь, они уже никогда не будут прежними.

Мандер открыл дверь.

За ней была темнота. И холод. И запах — такой сильный, что у Аманды заслезились глаза. Формальдегид, озон, гнилые цветы и что-то еще — сладкое, тошнотворное, похожее на запах гниющей плоти, но более старый, более концентрированный, более терпеливый.

— Включите фонари, — сказал Рик.

Они включили. Лучи света ворвались в помещение и — на секунду — показали морг.

Он был огромным. Гораздо больше, чем мог поместиться в подвале больницы. Десятки столов для вскрытий, сотни холодильников для трупов, выстроенных вдоль стен, как гробы в мавзолее. На столах лежали тела — накрытые простынями, но Аманда видела, как простыни вздымаются и опускаются.

Тела дышали.

— Боже мой, — прошептала Кэлли. — Они живы.

— Нет, — сказала Оливия. Ее лицо было белым, как простыни на столах. — Они не живые. Они не могут быть живыми.

— Тогда что они?

— Они — результат эксперимента Фарбера. Те, чьи тела не умерли, но души покинули их. Пустые оболочки. Постоянно дышащие, но никогда не просыпающиеся.

— Как овощи? — спросил Мандер.

— Овощи не дышат синхронно, — ответила Миранда.

Аманда прислушалась. И поняла, что Миранда права.

Все тела дышали в одном ритме.

В том самом ритме, который Аманда слышала в скрежете.

Метроном.

Счет.

— Девятьсот девяносто девять, — прошептал голос. Не из воздуха — из пола, из стен, из самих столов для вскрытий. — Девятьсот девяносто девять. Нам нужен тысячный. Сотый для палаты. Последний. Лучший. Самый сладкий.

— Где Сайлос? — спросил Рик.

Ответ пришел не из голоса. Ответ пришел из дальнего угла морга, где один из холодильников для трупов был открыт.

Из него, шатаясь, вышел Сайлос.

Его форма была разорвана. Лицо — бледное, с красными глазами, которые не фокусировались. На груди у него висела табличка — старая, ржавая, с выгравированным номером.

«ПАЛАТА № 99» .

— Он впустил нас, — сказала Миранда, отступая к выходу. — Сайлос впустил их. Не специально. Он просто... был здесь раньше. Они его пометили три года назад. Он привел нас, потому что они велели.

— Сайлос, — позвала Аманда. — Сайлос, это правда?

Он поднял голову. Его глаза — те самые, которые светились умом и опытом еще несколько часов назад — теперь были пустыми. Абсолютно пустыми.

— Они хотят поиграть, — сказал Сайлос голосом, который не был его голосом. — Правила простые. Один уходит. Семеро остаются. Потом еще один. Еще. Еще. Пока не останется один. А потом этот один станет сотым. И откроет дверь. Навсегда.

— Нет, — сказала Аманда. — Мы не будем играть.

— Уже играете, — ответил Сайлос/не-Сайлос. — С того момента, как вошли. Вы просто не знали правил. А теперь знаете.

Он указал рукой на стол в центре морга. На столе лежал скальпель — старый, ржавый, но все еще острый. Рядом со скальпелем — стетоскоп.

— Слушайте, — сказал голос. — Слушайте сердцебиение здания. Оно расскажет вам, кто следующий.

Аманда не хотела слушать. Но стетоскоп сам прыгнул в руки Оливии — та поймала его рефлекторно, по старой привычке медсестры.

— Не надо, — сказал Рик.

Оливия уже прикладывала стетоскоп к стене.

Она слушала несколько секунд. Потом ее лицо исказилось — не от страха, а от ужаса, от того чистого, первобытного ужаса, который не оставляет места для мыслей.

— Там, — прошептала она. — Там внутри... девятьсот девяносто девять сердец. И все они бьются в ритме одного.

— Чьего? — спросила Аманда, хотя уже знала ответ.

Оливия подняла на нее глаза. В них были слезы.

— Твоего, Аманда. Они бьются в ритме твоего сердца.

Сайлос засмеялся. Голосом, который не был его голосом.

И в морге, впервые за тридцать лет, зажегся свет.