«Скрежет меж костями»

Пыльная буря пришла не из пустыни.

Это была первая мысль, которая успела промелькнуть в голове Аманды, когда она, вылетев на крыльцо больницы, увидела стену песка, надвигающуюся с востока — оттуда, где не должно было быть ничего, кроме бесконечной равнины и старой, забытой Богом дороги.

— Назад! — заорал Рик, хватая ее за руку и втаскивая обратно в холл. — Все назад, быстро!

Додж уже захлопывал тяжелые деревянные двери, когда первые порывы ветра ударили в них с такой силой, что щепки брызнули из косяков. Песок застучал по стеклам, как дробь из сотен маленьких пистолетов. Звук был неестественно громким — не просто шум, а настоящий вой, похожий на смесь детского плача и звериного рыка.

— Твою мать, — выдохнул Мандер, прижимаясь спиной к стене. Его очки запотели от страха и резкого перепада температуры. — Откуда, блин, взялась эта буря? Три минуты назад было чистое небо!

— Пустыня, — отрезал Рик, но его голос дрожал. — В пустыне так бывает. Всегда бывает.

— Не так, — возразил Сайлос. Он стоял у окна, вглядываясь в песчаную завесу. — Я вырос в Аризоне. Я видел пыльные бури. Они не приходят с востока. Ветры здесь дуют с запада, с гор.

— Может, погода меняется, — неуверенно предположила Оливия.

— Может, — согласился Сайлос. В его голосе не было уверенности.

Ветер завыл громче. Аманда почувствовала, как здание задрожало — мелкая, едва уловимая вибрация, которая отдавалась в позвоночнике, будто кто-то очень большой и очень старый ворочался в фундаменте, устраиваясь поудобнее.

— Ладно, — сказала она, беря себя в руки. — Буря, скорее всего, не утихнет до утра. Нам нужно найти помещение, где мы сможем переждать. Желательно без сквозняков и с работающими дверями.

— Второй этаж, — предложил Сайлос. — Административное крыло. Там кабинеты, у некоторых двери стальные — наверняка закроются.

— Откуда ты знаешь? — спросил Рик с подозрением.

— Был здесь три года назад. Я же говорил.

— Ты говорил, что вывозил оборудование. Не то, что шастал по административным кабинетам.

Сайлос пожал плечами:

— Пришлось. Некоторые документы нужно было подписывать у главврача. Точнее, у того, кто занимал его кабинет после закрытия. Служба безопасности, инвентаризация. Долгая история.

Аманда посмотрела на него долгим взглядом. Что-то в его интонации — слишком спокойной, слишком ровной — не нравилось ей. Но выбора не было.

— Хорошо, — сказала она. — Веди.

Сайлос кивнул и направился к широкой лестнице в конце холла. Лестница была мраморной — когда-то белой, теперь серой от пыли и времени. Перила из потемневшей латуни, на каждой балясине — затейливая резьба. Больница явно строилась в те времена, когда к архитектуре психиатрических учреждений относились всерьез, будто красота могла исцелить безумие.

— Какая же она огромная, — пробормотала Кэлли, поднимаясь по лестнице и водя камерой из стороны в сторону. Она снимала даже сейчас, когда ветер выл за стенами, как раненое животное. — Вы только посмотрите на эти коридоры. Они уходят в обе стороны на сотни метров.

— Пятьсот коек, — сказала Оливия, не глядя на Кэлли. — Восемьсот в переполненные годы. Три операционные. Собственная прачечная, кухня, электростанция. Эти больницы строили как маленькие города. Чтобы пациенты не знали, что снаружи есть другой мир.

— Пациенты знали, — возразила Миранда. Она шла последней, волоча по полу длинную тень, которая почему-то не поднималась вместе с ней по ступенькам, а оставалась внизу, распластанная на плитке, как черная лужа. — Они знали. И предпочитали свой мир. Там, внутри себя.

— И как ты это себе представляешь? — фыркнул Мандер. — Лоботомия, электросудорожная терапия, смирительные рубашки. Рай земной.

— Боль — это не отсутствие рая, — тихо ответила Миранда. — Боль — это вход в него. Некоторые религии так считают.

— Мы не на лекции по сравнительному богословию, — оборвала ее Аманда. — Все заткнулись и идем.

Второй этаж встретил их запахом.

Аманда ожидала плесени, пыли, мочи — стандартного набора для любого заброшенного здания. Но этот запах был другим. Сладковатым. Лекарственным. Чем-то, что напоминало старый латекс, смешанный с формалином и мятой. Запах дантиста. Запах операционной. Запах места, где люди теряли сознание и не всегда просыпались.

— Фу, — сказала Кэлли, зажимая нос. — Что это?

— Дезинфекция, — ответила Оливия, поморщившись. — Старая дезинфекция. Карболовая кислота, формальдегид. Они въедаются в стены на десятилетия.

— Ничего себе, — протянул Мандер. — Тридцать лет закрыто, а все еще воняет. Может, здесь труп?

— Может, — сказал Додж.

Все посмотрели на него. Додж, как обычно, не пояснил.

Коридор второго этажа был длинным и прямым, как больничная палата. Двери кабинетов располагались с интервалом в пять метров — покрашенные в знакомый уже «больнично-зеленый», с матовыми стеклами в верхней половине. На некоторых стеклах все еще виднелись надписи — выцветшие, едва читаемые: «Джозеф Фарбер, MD, главный врач», «Сестра Милдред Уинтерс, старшая медсестра», «Психологическая служба. Вход по записи».

— Джозеф Фарбер, — прочитала Аманда. — Это имя тебе о чем-то говорит, Сайлос?

— Ничего хорошего, — ответил он, не оборачиваясь.

— Конкретнее?

— Потом. Давай сначала найдем место, где мы сможем закрыться.

Они прошли мимо десятка кабинетов, пока Сайлос не остановился у массивной стальной двери в конце западного крыла. На ней была табличка: «Архив. Посторонним вход воспрещен. Ключи у главного врача».

— Здесь, — сказал Сайлос, дергая ручку. Дверь не поддалась. — Черт. В прошлый раз она была открыта.

— Может, другой кабинет? — предложил Рик.

— Другие кабинеты не запрутся. У них обычные замки, которые взломает даже ребенок. А здесь — сталь и ригель. Никто не войдет.

— Кроме нас, — заметила Аманда. — Если мы не можем войти, какая разница?

Сайлос вздохнул и достал из кармана связку ключей. Старых, потемневших, на массивном кольце.

— Ты говорил, что работал здесь три года назад, — медленно произнес Рик. — А ключи у тебя откуда?

— Забыл сдать. — Сайлос подобрал ключ, вставил в замок. — Бывает.

— Не бывает. Персонал, который вывозит имущество из закрытых учреждений, проходит десяток инструктажей. Ключи сдаются под роспись.

— Тогда, может, я их украл. — Сайлос повернул ключ. Замок щелкнул с громким, влажным звуком, похожим на чавканье. — Какая разница?

Дверь открылась внутрь, в темноту, которая пахла бумагой и еще чем-то — чем-то живым, несмотря на три десятилетия запустения.

Аманда включила фонарь.

Архив оказался небольшой комнатой, заставленной высокими металлическими стеллажами. Папки, коробки, скоросшиватели — тысячи и тысячи страниц, пожелтевших, но не тронутых плесенью. В углу стоял старый письменный стол с керосиновой лампой — странный анахронизм для больницы, построенной в 60-х. На столе лежала открытая папка, и Аманда, сама не зная зачем, подошла к ней.

— Здесь есть окна, — сказал Мандер, подходя к дальнему торцу комнаты. — Замурованные, но окна.

— Отлично, — кивнула Аманда, не отрывая взгляда от папки. — Если буря утихнет, мы их разберем. А пока — разбираем спальные места. Пол жесткий, так что стелем куртки. Спать будем по очереди. Кэлли, камеру на запись, чтобы фиксировать, если кто-то захочет выйти.

— Я не собираюсь никуда выходить, — пискнула Кэлли.

— Я тоже, — добавил Мандер. — И я предлагаю никому не выходить. Вообще. До утра.

— А что на счет туалета? — спросил Рик с обычным цинизмом.

— Ведро есть в углу, — ответил Додж. Он нашел ведро.

Рик закатил глаза, но спорить не стал.

Аманда села за стол, пододвинула керосиновую лампу (керосина в ней не было — фитиль высох, как мумия), и начала листать папку.

Это были медицинские карты.

Сотни карт, собранных в одну толстую папку, с единственной надписью на обложке: «Палата №100. Особые пациенты. Гриф "Совершенно секретно"».

— Что это? — спросила Оливия, подходя к ней. Остальные тоже начали стягиваться к столу, привлеченные странным светом фонаря, падающим на пожелтевшую бумагу.

— Не знаю еще, — ответила Аманда. Она открыла первую карту.

На ней была фотография. Черно-белая, старая, сделанная явно без ведома пациента — угол кадра срезан, как бывает, когда снимаешь скрытой камерой. На фото был мужчина лет сорока, с абсолютно пустым взглядом и ртом, открытым в беззвучном крике. Подпись под фото: «Джон Х., 42 года. Поступление: 17.03.1971. Диагноз: кататоническая шизофрения. Назначено: лоботомия по методу Фарбера. Результат: пациент больше не разговаривал, не двигался и не моргал. Признан "успешным случаем"».

— Лоботомия по методу Фарбера, — прочитала Оливия вслух. Ее лицо стало пепельным. — Я слышала об этом. Это... это не лоботомия в обычном смысле.

— А в каком? — спросил Мандер.

— Фарбер использовал не ледоруб, как большинство. Он использовал... — Оливия замолчала, сглотнула. — Он использовал вязальную спицу. Вводил через глазницу. Но не просто разрушал лобные доли. Он... он вырезал кусочки мозга и хранил их в банках. Говорил, что проводит «эксперименты по сохранению личности».

— Сохранению личности? — переспросила Кэлли. — Но если вырезать кусок мозга...

— Именно. Пациенты превращались в овощи. Но Фарбер утверждал, что их личности — их души, если хотите — остаются в вырезанных кусочках. И что их можно «пересадить» другим людям.

Тишина в архиве стала тяжелой, почти осязаемой.

— Это же бред сумасшедшего, — сказал Рик.

— Он и был сумасшедшим, — кивнула Оливия. — Но у него была лицензия. И поддержка штата. Святая Элоиза была частной больницей, финансировалась из нескольких фондов. Фарбер отчитывался перед советом директоров, а не перед министерством здравоохранения. Он мог делать все, что хотел.

Аманда перевернула страницу. Следующая карта, следующее фото. Женщина, молодая, лет двадцати пяти. Глаза закатаны, лицо в кровоподтеках. «Элизабет М., 25 лет. Поступление: 09.12.1972. Диагноз: послеродовая депрессия с психотическими элементами. Назначено: 20 сеансов ЭСТ, после чего пациентка впала в кому. Скончалась 03.01.1973. Причина смерти: остановка сердца. Примечание: сердце пациента изъято для исследования ткани».

— Вот же ублюдок, — выдохнул Мандер. — Послеродовая депрессия? Это лечится таблетками и покоем! Зачем ей ЭСТ?

— Затем, — сказала Миранда тихо, — что Фарбер не лечил. Он исследовал. Он хотел понять, где в человеке прячется боль. Он думал, что если найти ее физический носитель — отдельный орган, участок мозга, — то боль можно будет вырезать, как аппендицит.

— И что? Нашел? — спросил Рик с издевкой, но в его глазах не было веселья.

— Не знаю, — ответила Миранда. — Но судя по всему, что мы видим, — нет.

Аманда перелистывала страницы. Карта за картой. Фото за фото. Пациенты с пустыми глазами, пациенты с открытыми ртами, пациенты, привязанные к кроватям, пациенты в смирительных рубашках, пациенты, которых фотографировали уже после смерти — с закрытыми веками, но все еще открытыми ртами, будто они пытались что-то сказать даже тогда, когда легкие уже не работали.

— Их сотни, — прошептала Кэлли. — Только в этой папке сотни.

— Восемьсот, — сказал Додж. — Я посчитал. Диапазон дат: с 1968 по 1982. Восемьсот пациентов. Все — палата №100.

— Но палата №100 — это же номер комнаты? — спросил Мандер. — В больницах обычно нумерация до пятидесяти, до семидесяти. Сто — это уже перебор.

— Не номер палаты, — поняла Аманда, чувствуя, как холодок ползет по спине. — Это не номер палаты. Это... код. Код Фарбера. «Палата №100» — это те, кто не подлежал лечению. Те, кто был обречен с самого начала.

Она перевернула последнюю страницу.

И замерла.

Последняя карта в папке была не заполнена. Вместо фотографии пациента — рисунок. Нарисованный от руки, чернилами, которые со временем выцвели до коричневого цвета. Рисунок изображал дверь. Массивную, деревянную, с табличкой: «ПАЛАТА №100. ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ МЕРТВЫХ» .

Под рисунком была надпись, выведенная твердым, уверенным почерком:

«Они вырезали номер палаты на костях, чтобы мы не потеряли адрес в аду. Доктор Фарбер говорил, что ад — это не место. Ад — это процедура, которую повторяют бесконечно. Мы все еще в операционной. Мы никогда не уходили. Мы просто ждем новых. Ждем вас». Дата: 15.08.1973. Подпись неразборчива.

Аманда закрыла папку. Ее руки дрожали.

— Покажите мне, — попросила Миранда, протягивая руку.

— Не надо, — сказал Сайлос резко. — Не надо на это смотреть. Это не для живых глаз.

— Я уже смотрела, — ответила Миранда. Она взяла папку, открыла на последней странице. Ее глаза расширились, но она не отвела взгляд. Она смотрела, смотрела, смотрела, пока Мандер не выдернул папку у нее из рук.

— Хватит, — сказал он. — Мы не за этим пришли. Мы пришли за деньгами. Заночуем — и уедем. К черту эту больницу. К черту Фарбера.

Внезапно свет в архиве изменился.

Аманда не сразу поняла, что произошло. Сначала ей показалось, что фонари начали садиться — свет стал тусклее, желтее. Но потом она поняла: это не фонари. Это стены.

Стены архива начали светиться.

Зеленым, тусклым, призрачным светом, который исходил из самих бетонных блоков, будто они были пропитаны фосфором. Или чем-то похуже.

— Что за... — начал Рик, но не закончил.

В углах комнаты, там, где света было меньше всего, начали появляться тени. Не их собственные тени — другие. Вертикальные, человеческие, но слишком тонкие, слишком высокие, с непропорционально длинными руками, которые свисали почти до пола.

— Пожалуйста, скажите, что вы это видите, — прошептала Кэлли.

— Видим, — ответил Додж.

Тени двигались.

Не как обычные тени — не синхронно с источником света и не подчиняясь законам перспективы. Они двигались сами по себе, скользили по стенам, по полу, по потолку, собирались в группы, расходились, будто танцевали какой-то древний, забытый танец. И по мере того как они двигались, в архиве становилось холоднее. Не просто прохладно — холодно до костей, до зубного скрежета, до того, что пар изо рта начал вырываться белыми клубами.

— Нам нужно уходить, — сказала Оливия. — Сейчас же.

— Куда? — спросил Мандер. — За дверью буря. А здесь... здесь есть стены.

— Это не стены, — сказала Оливия. — Это надгробия.

В этот момент одна из теней — самая большая, самая черная — отделилась от стены и начала обретать форму. Аманда смотрела, как из плоской тени вылезает объемная фигура — медленно, мучительно, будто рождается заново. Сначала появилась голова — безликая, гладкая, как куриное яйцо. Потом плечи, сгорбленные, почти горбатые. Потом руки — слишком длинные, с пальцами, которые заканчивались не ногтями, а иглами.

И наконец — лицо.

Лица не было. Там, где должны быть глаза, нос, рот, — пустота. Как если бы кто-то стер черты лица ластиком, оставив только гладкую, бледную кожу.

— Боже мой, — прошептала Миранда. — Это она.

— Кто? — спросила Аманда.

— Сестра Милдред. Старшая медсестра. Я видела ее имя на табличке. Это она. Она все еще здесь.

Фигура повернула голову. Безглазое лицо смотрело прямо на них — Аманда чувствовала это, чувствовала вес пустого взгляда на своей коже, как чужое прикосновение.

— Восемь, — сказала фигура.

Голос не исходил изо рта — потому что рта не было. Голос исходил из воздуха, из стен, из самой тьмы. Он был множественным — сотни голосов, шепчущих одновременно, на разных частотах, но произносящих одно и то же слово.

— Восемь. Восемь свечей. Восемь жертв. Сотый близко.

— Что ей надо? — спросил Рик, отступая к двери.

— Она не говорит «что», — ответила Миранда, не отрывая взгляда от фигуры. — Она говорит «сколько».

— Сотый, — повторила Аманда, вспоминая надпись из папки. — Сотый пациент. Сотый для палаты №100.

— Нас восемь, — произнес Сайлос. Странная улыбка тронула его губы — не веселая, не злая, а какая-то... понимающая. — Восемь. А нужно девятьсот девяносто девять. Нас слишком мало.

— Что ты несешь? — рявкнул Рик.

Сайлос не ответил. Он смотрел на фигуру медсестры, и в его глазах читалось что-то, что Аманда не могла описать — смесь страха, вины и... надежды?

— Идите в морг, — сказала фигура. — Там вас ждут. Там вас сочтут. Тот, кто придет последним, станет первым. Тот, кто останется живым, станет нашим.

— Никто никуда не идет, — твердо сказала Аманда. Она вышла вперед, заслоняя собой остальных, хотя ноги подкашивались от страха. — Мы здесь не по вашу душу. Мы уйдем утром. И вы нас не троните.

Фигура повернула голову к Аманде. И хотя лица не было, Аманда почувствовала — существо улыбнулось.

— Мы? — переспросил голос. — Мы не тронем? О, дорогая. Мы не тронем. Никто из нас. Вы сами себя тронете. Вы сами друг друга сожрете. Так всегда бывает. Так всегда будет. Мы только смотрим. Мы только считаем.

— Заткнись, — прошипела Аманда.

— Один, — сказала фигура. Голос стал громче. — Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

— Заткнись!

— Восемь.

— ЗАТКНИСЬ!

Аманда замахнулась фонарем, но в этот момент свет в архиве погас.

Полная, абсолютная тьма. Даже фонари не работали — батарейки сдохли одновременно, будто кто-то выпил из них электричество одним глотком.

Тишина. И в тишине — шепот:

— Добро пожаловать в палату №100. Постели застелены. Вода в кранах горячая. Операционная готова. Мы ждали вас тридцать лет. Мы можем подождать еще немного. Но не долго. Голод, знаете ли.

Аманда шарила рукой во тьме, пытаясь нащупать стену, дверь, кого-нибудь из своих. Ее пальцы коснулись чего-то холодного, скользкого — и дернулись назад, когда это «что-то» шевельнулось.

— Включите свет! — закричал Мандер.

— Не могу! — ответила Кэлли где-то справа.

— Я ничего не вижу! — это Рик.

— Тихо, — приказал Додж. Его голос был спокойным, как у скалы. — Тихо. Я слышу дверь.

— Где?

— Слева от тебя, Аманда. Пять шагов.

Аманда сделала пять шагов, считая про себя. На четвертом она ударилась коленом о стеллаж, на пятом — пальцы нащупали холодную сталь двери.

— Открывай! — крикнул Сайлос.

Аманда дернула ручку. Дверь не поддалась.

— Заперто!

— Не может быть! Я его не запирал!

— Тогда кто-то другой!

— Или что-то другое, — прошептала Миранда.

Внезапно тьма отступила. Не рассеялась — отступила, будто дала им пространство для одного вдоха. И в этом пространстве Аманда увидела, что дверь не заперта. Ее не существовало. На месте двери была гладкая, бетонная стена, как будто дверь — и вход — исчезли навсегда.

— Мы в ловушке, — сказал Рик. Впервые за все время в его голосе прозвучал настоящий, неприкрытый страх.

И в этот момент, где-то под ними, глубоко в недрах больницы, кто-то начал считать.

Очень медленно.

Шелестящим, множественным голосом:

— Один. Два. Три. Четыре.

Аманда зажала уши, но счет продолжался — не снаружи, а внутри головы, внутри позвоночника, внутри самой кости.

— Пять. Шесть. Семь.

Кто-то плакал. Кажется, Кэлли.

— Восемь, — закончил голос. — Восемь вошли. Восемь остаются. А выйдет... кто? Кто заплатит? Кто станет сотым?

За стеной, снаружи здания, буря стихла так же внезапно, как началась.

Но в больнице стало еще тише.

И в этой тишине Аманда услышала звук, который запомнила на всю оставшуюся жизнь — такую короткую, такую обреченную.

Скрежет металла по бетону.

Медленный, ритмичный, как метроном.

Где-то внизу, в морге, для них уже накрывали стол.