«Скрежет меж костями»

Пустыня к северу от Лас-Вегаса — это не то место, где умирают мечты. Это место, где мечты приходят, чтобы сдохнуть медленной, мучительной смертью от обезвоживания и одиночества.

Аманда Браун знала это. Она проехала этот маршрут трижды за последние два года — каждый раз по делу, каждый раз возвращаясь с пустыми руками и странным чувством, что пустыня что-то забрала у нее безвозвратно. Сегодня был четвертый раз.

— Навигатор говорит, что мы на месте, — произнесла она, глядя на экран телефона, который ровно минуту назад потерял сигнал. Чертово безлюдье. — Но я не вижу ни черта.

— Потому что здесь нечего видеть, — ответил Рик с водительского сиденья. Он не смотрел на дорогу — он смотрел на свои руки, лежащие на руле с такой непринужденностью, будто сидел в баре за кружкой пива, а не вез семь живых душ в неизвестность. — Мы свернули не туда. Я говорил. Я говорил: «Ребята, давайте дождемся утра, выспимся в мотеле, а потом спокойно найдем этот чертов городок». Но нет. Аманда сказала: «Мы почти приехали». И где мы теперь?

— Мы почти приехали, — терпеливо повторила Аманда. — Рик, заткнись.

Рик фыркнул и покачал головой. Ему было тридцать два, но выглядел он на сорок пять — обветренное лицо, ранняя седина на висках, сетка морщин вокруг глаз, нажитая не смехом, а постоянным прищуром недоверия ко всему, что двигалось, дышало или обещало легкие деньги. Он работал водителем доставки в Лас-Вегасе, возил пиццу в районы, где заказы часто оплачивали кровью вместо наличных. Ничего не боялся, потому что ничего не уважал.

Кэлли Симмонс высунулась из заднего окна, подставляя лицо вечернему ветру. Ее длинные белокурые волосы развевались, как флаг на тонущем корабле. В одной руке она держала телефон, который она все еще пыталась перезагрузить, в другой — миниатюрную камеру на штативе, которую она называла «моя палочка-выручалочка».

— Народ, у нас проблемы с трансляцией, — объявила она с интонацией диктора новостей. — Я не могу выйти в эфир уже двадцать минут. Подписчики волнуются.

— Твои сто двадцать три подписчика переживут, — буркнул Мандер с заднего сиденья. Он сидел между Кэлли и Мирандой, сжавшись в комок, будто пытался занять как можно меньше места в этом мире. Круглое лицо, очки в толстой оправе, жидкая рыжеватая бородка, которую он отращивал полгода и которая все еще выглядела как грязь на подбородке. — Серьезно, Кэлли, мы в глуши. Здесь даже радиоволны дохнут от скуки.

— Сто тридцать один, — поправила Кэлли, не оборачиваясь. — Я вчера набрала восемь новых фолловеров после того стрима с заброшенной тюрьмой.

— Там была крыса, — напомнил Мандер. — Ты стримила крысу полтора часа.

— Крыса была очень фотогеничной. И у нее было имя. Ты просто завидуешь, что у меня больше подписчиков, чем у тебя друзей.

Мандер открыл рот, чтобы ответить, но передумал и только сильнее вжался в сиденье. Это был его обычный ритм: колкая реплика, мгновенное сожаление, тихое отступление в собственную раковину. Аманда заметила это еще при первой встрече в Вегасе, два дня назад. Мандер был из тех людей, которые шутят, чтобы не плакать. Проблема была в том, что он не умел шутить.

— Мы не заблудились, — сказал Сайлос, подавшись вперед с третьего ряда сидений. Его голос был низким, спокойным, с легкой сипотой — голос человека, который привык говорить тихо, потому что громкие звуки обычно означали чью-то боль. Сайлосу Мендосе было двадцать девять, он работал парамедиком в Северном Лас-Вегасе и видел достаточно смертей, чтобы перестать бояться собственной. Но сейчас, когда микроавтобус трясся по гравийной дороге в никуда, в его черных глазах мерцало что-то, чего Аманда не могла прочитать. — Дорога идет к зданиям. Я вижу силуэты вон там.

Он показал вперед, и все прильнули к стеклам.

Сначала Аманда ничего не увидела. Только бесконечную серо-коричневую равнину, утыканную кактусами сагуаро, похожими на тянущиеся к небу руки утопающих. Но потом, когда глаза привыкли к сгущающимся сумеркам, она разглядела.

Город.

Рафт-Сити.

Он выглядел так, будто его построили из обломков более старого города, который в свою очередь был построен из обломков города еще более древнего. Первые здания, которые она заметила, были низкими, приземистыми, с плоскими крышами и выбитыми окнами, похожими на пустые глазницы. За ними возвышались силуэты более крупных строений — бывших магазинов, мотеля, церкви с обвалившейся колокольней. Все это было объединено одним общим знаменателем: все это было мертво.

Ни одного огня. Ни одного признака жизни. Даже уличные фонари не горели — столбы торчали из земли, как кресты на братской могиле, с оборванными проводами, свисающими, словно высохшие лианы.

— Вот это да, — выдохнула Оливия, сидевшая рядом с Амандой на среднем сиденье. Ей было сорок два, она была самой старшей в группе, и ее опыт медсестры в клинике Лас-Вегаса делал ее естественным голосом разума. — Я ожидала чего-то более... забытого. Но это выглядит так, будто люди ушли вчера.

— Люди ушли тридцать лет назад, — отозвался Рик, паркуя микроавтобус на том месте, где когда-то была главная улица. Асфальт исчез под слоем песка и гравия, и теперь единственным указанием на то, что здесь когда-то кипела жизнь, были бетонные бордюры, торчащие из земли, как зубы из десны мертвеца. — Здесь закрыли шахту в девяносто первом, и город съела пустыня. Обычная история.

— Редкая история, — поправила Миранда, выбираясь из машины. Она была маленькой, почти хрупкой, с бледной кожей и темными кругами под глазами, которые не скрывала даже тональная основа. Дреды, собранные в высокий пучок, делали ее похожей на цыганскую прорицательницу — что, в общем-то, соответствовало действительности. Миранда зарабатывала на жизнь гаданием на картах Таро и чисткой «дурной энергии» в домах зажиточных вегасцев, которые верили в эзотерику меньше, чем в свою кредитную историю, но платили хорошо. — Я чувствую это место. Оно не просто заброшенное. Оно... ранено.

— О боже, — простонал Мандер, выбираясь следом. — Только не начинай.

— Я ничего не начинаю. Я просто констатирую факт.

— Ты констатируешь чушь. Это старый городишко в пустыне. Здесь водятся только гремучие змеи и столбняк.

— И призраки, — тихо сказал Додж.

Все замолчали. Додж редко говорил. Собственно, за два дня, что группа собиралась в Вегасе, Аманда слышала от него не больше десяти фраз. Он был огромным — под два метра ростом, с руками, похожими на стволы молодых дубов, и лицом, которое могло быть высечено из гранита. Додж Маккейн работал охранником в торговом центре, но выглядел так, будто его настоящая профессия — выбивать долги из тех, кто не платит. Его тишина была тяжелой, почти материальной. И когда он говорил, люди слушали.

— Призраки, — повторила Кэлли, зажигая камеру. — Отлично. Это будет вирусный контент. «Призраки старой психушки». Народ такое обожает.

— Психушки? — переспросил Рик. — Кто сказал про психушку? Мы приехали смотреть заброшенный город.

— Город — это так, бонус, — отмахнулась Кэлли. — Главная цель — больница. Сайлос говорил.

Все взгляды обратились к Сайлосу. Тот стоял немного поодаль, засунув руки в карманы форменных штанов (он был в форме, потому что приехал прямо после смены, и Аманда подозревала, что это было не случайно — форма придавала ему авторитет в глазах группы). Он смотрел на восточный край города, где за силуэтами магазинов угадывалось массивное здание, темнеющее на фоне багрового неба.

— Я не говорил, что это будет легко, — произнес он, не оборачиваясь. — Я говорил, что знаю место, где можно переночевать в обмен на небольшую уборку территории.

— «Небольшая уборка», — фыркнул Мандер. — Сайлос, друг мой, мы в пустыне. Здесь нечего убирать, кроме как... — он огляделся по сторонам, — ...черепов и скелетов.

Сайлос наконец повернулся к ним. Его лицо было непроницаемым, но в глазах что-то дрогнуло — Аманда поклялась бы, что это был страх. Но страх у Сайлоса, парамедика, вытаскивавшего людей из перевернутых машин и горящих домов? Это казалось невозможным.

— Больница «Святая Элоиза», — сказал он. — Закрыта в 1982 году. Три года назад я работал в бригаде, которая вывозила оттуда медицинское оборудование для переработки. Место там... специфическое. Но здание крепкое. Переночевать можно.

— И сколько тебе заплатили за то, чтобы ты привел нас сюда? — спросила Аманда.

Сайлос посмотрел на нее. В его глазах на секунду мелькнуло уважение — она была не первой, кто задал правильный вопрос.

— Тысяча долларов с носа. За одну ночь. И город, и больница в полном нашем распоряжении.

— Одна тысяча? — глаза Кэлли загорелись. — За ночь?

— Похороны не входят в стоимость, — буркнул Рик, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Тысяча долларов — это тысяча долларов.

Группа собралась у микроавтобуса, в восьми шагах от того места, где когда-то была главная улица Рафт-Сити. Восемь человек, объединенных одним обещанием: легкие деньги за легкое приключение. Аманда смотрела на них и пыталась вспомнить, зачем она вообще ввязалась в это.

Аманда Браун, двадцать пять лет (хотя все давали ей тридцать из-за усталого взгляда), безработный детектив. Точнее — бывший детектив. Департамент полиции Лас-Вегаса уволил ее за «эмоциональную нестабильность» после того, как она провела три недели в психиатрической клинике. Не потому, что она была сумасшедшей (хотя в отчете значилось именно это), а потому, что ее напарник застрелился на ее глазах, а она продолжила расследование их последнего дела, хотя начальство приказало закрыть его. Тысяча долларов была ей нужна, чтобы оплатить счет за лечение, который пришел на прошлой неделе. У нее было ровно десять дней до того, как ее единственное имущество — квартира с видом на мусорные контейнеры — перейдет в руки банка.

Кэлли Симмонс, двадцать один год, студентка, блогерша, которая считала, что подписчики важнее диплома. У нее был канал о заброшенных местах, четырнадцать тысяч подписчиков и долг в семнадцать тысяч долларов за оборудование. Тысяча долларов покрыла бы проценты.

Рик, тридцать два, водитель доставки, который на самом деле не хотел здесь быть. Его привела Оливия — его тетя. Он согласился ради нее, потому что она помогала ему оплачивать лечение отца, который умирал от эмфиземы. Он ненавидел долги. Он ненавидел просьбы. И он ненавидел пустыню.

Сайлос Мендоса, двадцать девять, парамедик. Его мотивы были темными. Аманда чувствовала это. Он не говорил, зачем ему деньги, и никто не спрашивал.

Миранда, тридцать один, гадалка. Она была здесь, потому что кто-то оставил ей сообщение в директ с предложением работы. Она не знала, кто это был, но предложение было слишком щедрым, чтобы отказаться.

Оливия Харрис, сорок два, бывшая медсестра. Она уволилась из клиники после того, как стала свидетельницей смерти пациента, которому вкололи не то лекарство. Она была уверена, что это было убийство, но администрация замяла дело. Тысяча долларов помогла бы ей нанять адвоката. Или просто выжить еще месяц.

Додж Маккейн, тридцать пять, охранник. Он не говорил, зачем ему деньги. Но на его левом запястье был шрам — старый, но заметный, — который он всегда закрывал часами. Аманда заметила это, когда он поправлял ремень безопасности.

Мандер, двадцать четыре, безработный. Он жил с матерью и коллекционировал фигурки супергероев. Тысяча долларов была для него состоянием.

Восемь причин, восемь историй, восемь способов попасть в ад.

— Ладно, — произнесла Аманда, беря на себя роль лидера, которую никто ей не давал, но которую все приняли. — Идем в больницу. Стемнеет через час, я не хочу тащиться по этим улицам без света. Рик, Додж — берете фонари. Кэлли, отключи камеру, пока не зайдем внутрь. Не нужно светиться раньше времени.

— Но контент, — возразила Кэлли.

— Контент подождет. Идем.

Дорога от главной улицы до больницы Святой Элоизы заняла пятнадцать минут, но Аманде показалось, что они шли час.

Город был странным.

Не просто заброшенным — странным.

Дома здесь стояли слишком близко друг к другу, будто боялись одиночества. В витринах магазинов все еще стояли манекены — не новые, не гламурные, а старые, восковые, с трещинами на лицах, похожими на улыбки мертвецов. В аптеке на углу Аманда разглядела стеллажи с лекарствами — коробки, которые не тронула даже пыль, стояли ровными рядами, будто их расставили только вчера.

— Смотрите, — шепнула Миранда, показывая на здание почты. Дверь была открыта, и внутри, за столом, сидела фигура. На секунду Аманде показалось, что это человек — кто-то живой, кто-то, кто остался в этом городе, когда все ушли. Но когда она приблизилась, фигура не пошевелилась. Это был еще один манекен, одетый в форму почтальона 1970-х годов. Его восковое лицо было повернуто к двери, и на губах застыла улыбка — слишком широкая, слишком блестящая, слишком... знающая.

— Кто-то очень любил манекены, — пробормотал Мандер. — Секундочку. Это же город, который закрыли в девяносто первом. Почему здесь до сих пор стоят витрины? Почему манекены не выцвели на солнце? Куда делись все птицы?

Аманда только сейчас заметила. Тишина.

Не просто отсутствие городского шума — полное, абсолютное, вакуумное молчание. Ни птиц, ни насекомых, ни даже ветра. Воздух стоял, как в герметичном контейнере, тяжелый и сухой, с привкусом пыли и чего-то еще — сладковатого, лекарственного, похожего на запах старого латекса.

— Не нравится мне здесь, — прошептала Оливия. Она сжимала свой медальон — маленькое серебряное распятие, которое носила на шее. Ее пальцы побелели. — Я работала в морге три года. Знаешь, какой самый страшный звук? Тишина. В морге всегда тихо. Но эта тишина... она другая. Она слушает.

— Хватит, — резко сказал Рик. — Мы пришли за деньгами. Отработаем ночь, утром уедем. Всего двенадцать часов. Что может случиться за двенадцать часов?

Он посмотрел на Аманду. Аманда ничего не ответила. Она смотрела на здание, которое выросло перед ними в конце улицы, закрывая собой заходящее солнце, как стена черного дыма.

Больница Святой Элоизы была огромной.

Не просто большой — огромной. Пять этажей, сотни окон, крыло за крылом, уходящие в темноту пустыни. Архитектура была типичной для 1960-х: бетон, стекло, прямые линии, никаких украшений. Но в сумерках здание казалось не просто зданием — оно казалось чем-то живым, чем-то, что дышало через свои пустые окна, что переваривало воздух своими вентиляционными шахтами, что ждало.

— Господи Иисусе, — выдохнул Мандер. — Размером с городской квартал.

— Психиатрические больницы тех лет строили большими, чтобы пациенты не чувствовали себя запертыми, — сухо заметил Сайлос. — Иронично, да?

Главный вход был монументальным: две массивные деревянные двери, украшенные резьбой, изображающей дерево жизни — или, как заметила Миранда, дерево, на котором вместо плодов висели человеческие сердца. Кэлли уже достала камеру.

— Не сейчас, — одернула ее Аманда.

— Но это же идеальный кадр!

— Кэлли, я сказала...

— Ой, да ладно. Что здесь может случиться?

Над дверью висела табличка. Когда-то она была бронзовой, но время и пустыня превратили ее в нечто зеленое и корявое, с буквами, которые еще можно было прочитать, если прищуриться:

«СВЯТАЯ ЭЛОИЗА — ПСИХИАТРИЧЕСКИЙ ГОСПИТАЛЬ. OСНOВAН В 1924 ГОДУ. ЗАКРЫТ В 1982 ГОДУ ПО РAСПOРЯЖЕНИЮ ГOСУДAРСТВЕННОЙ КOМИССИИ»

Ниже, другой рукой, кто-то добавил краской из баллончика:

«ЛЮДИ ЗДЕСЬ НЕ ЛЕЧАЛИСЬ. ИХ ЗДЕСЬ ЗАБЫВАЛИ»

— Охренеть, — сказал Мандер. — Это не зловеще вообще.

Додж молча подошел к дверям и толкнул их. Дерево скрипнуло — громко, протяжно, похоже на стон. Двери открылись внутрь, в темноту, которая была чернее, чем ночь снаружи.

Аманда включила фонарик.

Луч света ворвался в холл, выхватив из тьмы сначала пол — грязно-белую плитку, покрытую слоем пыли и чем-то темным, похожим на засохшую кровь, — потом стены, выкрашенные в цвет «больничная зелень» (эта краска была стандартом для психиатрических учреждений, потому что, как поговаривали, она успокаивала пациентов и скрывала пятна), и наконец — потолок.

Потолок был странным.

Люминесцентные лампы все еще висели на своих местах, но некоторые из них были разбиты, и из дыр в плафонах свисали какие-то ленты. Аманда подняла фонарь выше и поняла, что это не ленты. Это были бинты. Старые, пропитанные чем-то коричневым, свисающие с потолка, как лианы в пещере.

— Здесь что, был ураган? — спросил Рик, входя следом. Его фонарь метался из стороны в сторону, выхватывая детали: стойку регистрации, разбитое стекло, кресла на колесиках, стоящие идеально ровными рядами, будто их только что расставил невидимый санитар.

— Тише, — сказала Оливия. Она остановилась в центре холла и закрыла глаза. — Слушайте.

Все замерли.

Тишина.

Но теперь, в здании, тишина была иной. Она не была пустой. Она была тяжелой, как вода на глубине, давящей на уши. И в этой тишине Аманда услышала — нет, не услышала, почувствовала — что-то. Гул, очень низкий, почти инфразвуковой, от которого кончики пальцев начали неметь.

— Что это? — прошептал Мандер.

— Генератор, — ответил Сайлос слишком быстро. — Старые больницы часто имели свои генераторы. Могли работать на пропане годами.

— Пропан не издает такой звук, — возразила Миранда. Ее голос дрожал. — Это не генератор. Это... я не знаю. Но я чувствую это. Там внизу.

Она показала на пол.

— Подвал? — спросил Рик.

— Ниже, — сказала Миранда. — Намного ниже.

Кэлли, которая все это время снимала на камеру, внезапно вскрикнула.

— Что? Что такое? — Аманда подбежала к ней.

— Я... я не знаю. — Кэлли смотрела на экран своей камеры. — Посмотрите.

Аманда наклонилась. На маленьком ЖК-экране было черно-белое изображение холла — то же самое, что они видели глазами. Но в углу кадра, там, где обычным глазом была только пустая стена, камера показывала фигуру.

Фигуру женщины.

Она стояла спиной к камере, в грязном белом халате. Ее голова была слегка наклонена, будто она прислушивалась к чему-то. И на фоне этой женщины, на стене за ней, была дверь, которую Аманда не видела минуту назад.

Дверь с табличкой: «МОРГ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».

— Убери камеру, — приказала Аманда.

— Но...

— Убери, мать твою!

Кэлли опустила камеру. Фигура исчезла. Дверь исчезла. Стена была просто стеной — старой, выцветшей, с облупившейся краской.

— Что за хрень? — выдохнул Мандер.

— Оптика, — сказал Рик, но в его голосе не было уверенности. — Игра света. Тени.

— В моей камере нет оптических игр, — возразила Кэлли. — Это цифра. Пиксели. То, что она показала, было реальным.

— Или глючным, — отрезал Рик. Он повернулся к Сайлосу: — Ты уверен, что мы можем здесь остаться? Может, найдем мотель?

— Вокруг на десять миль ничего нет, — ответил Сайлос. — И уже темнеет. Мы остаемся здесь.

Аманда почувствовала, как по ее спине пробежал холод — не снаружи, а изнутри, из позвоночника, будто кто-то провел пальцем вдоль каждого позвонка.

— Как хотите, — сказала она. — Но спать будем все вместе. В одной комнате. Никто никуда не отлучается.

— Я хочу посмотреть второй этаж, — сказала Кэлли, уже снова поднимая камеру. — Для контента.

— Нет.

— Аманда...

— Я сказала нет!

Голос Аманды эхом пронесся по холлу, затихая в дальних коридорах. И когда он затих, тишина вернулась — но что-то изменилось.

Снаружи, на улице, раздался крик.

Не человеческий. Не животный. Что-то среднее — высокий, пронзительный звук, похожий на смех и плач одновременно. И за ним — звук, от которого у Аманды кровь застыла в жилах: далекий, но отчетливый скрежет металла по бетону.

— Что это было? — прошептала Оливия.

Никто не ответил.

Аманда подошла к двери, выглянула наружу. Улица была пуста. Солнце почти село, и тени от зданий вытянулись, как пальцы, тянущиеся к микроавтобусу. И на капоте микроавтобуса сидел ворон.

Огромный, черный, с глазами-бусинами, которые светились красным в луче фонаря. Ворон смотрел прямо на Аманду, и в его клюве было что-то белое — маленькая записка, сложенная в треугольник, как в детстве.

Аманда сделала шаг к птице. Ворон не улетел. Он повернул голову на сто восемьдесят градусов, выронил записку, каркнул — один раз, коротко, гортанно — и взмыл вверх, в чернеющее небо, где уже загорались первые звезды.

Аманда подняла записку. Бумага была старой, пожелтевшей, с неровными краями. На ней, выведено дрожащей рукой, было написано всего одно слово:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ»

Она перевернула записку. На обороте, аккуратным почерком, похожим на каллиграфию, было дописано:

«Восемь вошли. Семеро выйдут. Останется один. Это не угроза. Это статистика»

— Рик, — позвала Аманда, чувствуя, как горло сжимается от нехорошего предчувствия. — Рик, иди сюда.

Рик подошел, взял записку, прочитал. На его лице промелькнуло что-то — не страх, а скорее усталая обреченность, будто он ждал этого.

— Это просто шутка, — сказал он. — Кто-то из местных шутников. Или организаторы нашего квеста.

— Организаторы исчезли три дня назад, — напомнила Аманда. — У нас нет связи с ними. Вообще ни с кем нет связи.

Внутри холла кто-то закричал.

Аманда ворвалась внутрь с фонарем наперевес, ожидая увидеть что угодно — упавшую балку, нападение животного, даже человека с ножом. Но увидела только Кэлли, стоящую посреди холла с камерой, направленной в дальний угол.

— Там, — прошептала Кэлли, ее лицо было белым, как плитка на полу. — Там кто-то есть. Я видела его в видоискателе.

Аманда направила фонарь в тот угол. Никого.

— Он был там, — настаивала Кэлли. — Старик. В белом халате. Скальпель в руке. Он смотрел на меня и... — она сглотнула, — ...и улыбался.

— Оптика, — повторил Рик, но его голос дрожал.

— Может быть, — сказала Миранда, которая зачем-то сидела на полу, скрестив ноги, и раскладывала карты Таро на грязной плитке. — А может быть, и нет. Башня. Повешенный. Смерть. Интересная комбинация для первой раздачи.

— Что она несет? — спросил Мандер.

Аманда не ответила. Она смотрела на потолок, на бинты, свисающие из разбитых ламп, и думала о том, что все эти бинты — старые, пропитанные кровью, которой уже тридцать лет — почему-то не высохли до конца. На некоторых еще блестела влага.

Тишина в холле стала плотнее.

Миранда подняла голову и посмотрела в сторону восточного крыла.

— Там, — сказала она. — Там лестница вниз.

— В подвал? — спросила Аманда.

Миранда покачала головой.

— В морг.

И в тот момент, когда она произнесла это слово, люминесцентные лампы над их головами замерцали, зажужжали — и загорелись. Все сразу. Полный свет в холле, которого не было тридцать лет.

Но свет был неправильным.

Он был зеленоватым, как вода в озере, и отбрасывал тени в неправильные стороны. Тени тянулись к центру комнаты, будто что-то притягивало их.

— Ого, — сказал Мандер с нервным смешком. — Электричество. Может, мы не такие уж и отрезанные от мира?

— Выключите, — прошептала Оливия, вжимаясь в стену. — Выключите свет. Пожалуйста.

— Почему? — спросил Рик.

— Потому что, — Оливия указала на пол, — посмотрите на тени.

Аманда посмотрела.

У каждого из них было по две тени.

Вторая была едва заметной, полупрозрачной, но она была там — и она двигалась не синхронно с ними. Все восемь вторых теней медленно, очень медленно тянулись к одному месту в центре холла — туда, где на полу была выложена мозаикой огромная буква:

«100»

Никто не заметил ее раньше. Но теперь, в зеленоватом свете, она горела, как клеймо, выжженное в самой структуре бетона.

— Нам нужно уходить, — сказала Аманда, и впервые в ее голосе прозвучала настоящая паника. — Сейчас. Все выходим.

Она рванула к вход