«Скрежет меж костями»

Пустыня к западу от Рафт-Сити никогда не была мертвой. Это первое, что нужно понять об этом месте. Она была больной.

В июле, когда температура поднимается до сорока трех градусов по Цельсию, песок начинает петь. Не шелестеть, не шуршать — именно петь. Геологи говорили о кварцевых включениях и статическом электричестве. Туристы, которые иногда ошибочно сворачивали с шоссе 95, рассказывали о низком, вибрирующем гуле, от которого ныли пломбы в зубах. Но те, кто жил достаточно близко, чтобы знать правду, давно уехали. Или умерли.

Сейчас, в два часа ночи, пустыня молчала. Это было еще хуже.

На проселочной дороге, которую уже двадцать лет не наносили на карты, стоял разбитый «Форд Фокус» 2008 года. Машина была неестественно белой — неестественно для этого места, где даже днем все отливало цветом старой бронзы и запекшейся крови. Лобовое стекло превратилось в паутину с одной идеальной дырой в центре, размером с кулак. Водительская дверца была открыта настежь, и слабый, пропитанный бензином ветерок из салона выносил наружу единственный звук — прерывистое, мокрое, похожее на бульканье, дыхание.

Мертвые машины не дышат.

Но кое-кто внутри еще пытался.

На водительском сиденье, зажатый между деформированной рулевой колонкой и приборной панелью, сидел мужчина. Определить его возраст было невозможно — лицо превратилось в маску из стеклянной крошки и темной, уже подсохшей на воздухе влаги. Грудная клетка с треском поднималась и опускалась, и каждый вдох сопровождался звуком, который хирурги называют термином «сломанное ребро, трущееся о плевру». Правая нога мужчины была вывернута назад, в позе, запрещенной всеми учебниками анатомии, но он, кажется, уже не чувствовал боли.

Он был жив. Более или менее. Достаточно, чтобы ненавидеть эту милость.

На пассажирском сиденье лежала женщина. Точнее, то, что от нее осталось. Осколок металлической трубы от дорожного ограждения пробил дверцу и вошел в ее бок с такой силой, что пригвоздил тело к каркасу кресла. Ее глаза были открыты — розовые, обескровленные, — и смотрели в потолок, где болтался разбитый GPS-навигатор. Навигатор мигал красным: «Вы прибыли в пункт назначения. Ваше местоположение: Рафт-Сити, Больница Святой Элоизы».

Сзади, в багажнике, кто-то скребся.

Не писк, не стон — именно скрежет. Длинный, медленный, методичный. Будто кто-то точил нож о ребро багажного замка. Или наоборот — будто кто-то пытался выцарапать свое имя изнутри пластика обшивки.

Шофер с разбитым лицом повернул голову. Его шея издала звук, похожий на треск сухой ветки.

— Т-ссс, — выдавил он. Губы не слушались; один зуб лежал на его колене, отдельно. — Тссс, Чарли. Сейчас. Я сейчас открою.

Багажник не ответил, но скрежет усилился. Теперь к нему добавился звук — влажный, чавкающий, ритмичный. Как если бы кто-то очень голодный пережевывал кусок сырого мяса, не торопясь. Наслаждаясь.

Мужчина попытался поднять руку. Рука поднялась — странно, с нее свисала кожа, как сброшенная перчатка. Ключица была сломана, он это понял по нестерпимой вспышке боли, когда пальцы коснулись ручки замка зажигания. Ключи все еще торчали в гнезде.

— Мы п-приехали, — прошептал он. Кровь текла по подбородку, капала на пассажирское сиденье, смешиваясь с темно-красной лужей, которая уже не принадлежала никому конкретному. — Баиньки. Пора баиньки.

Он повернул ключ.

Мотор мертвой машины не завелся — это было бы чудом. Но магнитола включилась. На старом, потрескавшемся дисплее высветилась частота FM 87.9 — «Радио Святой Элоизы», передача «Спокойной ночи, малыши».

Из динамиков, шипя статическим электричеством, полился детский хор. Пение было идеально интонированным, слишком чистым для записи 1973 года. Десятки детских голосов тянули колыбельную на латыни, но слов мужчина не понимал. Он понимал только одно: в песне не было ни одной верхней ноты. Только средний регистр и бас, будто бы все дети в один момент потеряли способность шептать и научились говорить только из живота.

— Ave, ave, ave... mori...

Багажник открылся сам.

Из темноты не показалось ничего. Ничего — кроме дыхания. Тяжелого, горячего, пахнущего формальдегидом и чем-то сладким — гниющими цветами. И запахом, который не спутаешь ни с чем другим: запахом ацетона и сожженных нейронов. Так пахнут люди, у которых отняли разум, но оставили память о боли.

Из багажника вылезла фигура.

Она была маленькой. Ростом с десятилетнего ребенка, но двигалась с неестественной грацией взрослого, выучившего каждое движение через тысячи повторений. На ней было то, что когда-то было детской пижамой, — розовая ткань с медвежатами, выцветшая до серого, местами прожженная химикатами. Но пижама не сходилась на теле. Она была слишком мала, или тело слишком разрослось — суставы выпирали под странными углами, пальцы были слишком длинными, а голова — слишком тяжелой для такой тонкой шеи.

Когда фигура повернулась к свету разбитых фар, мужчина закричал.

Раньше он не кричал — даже когда стекло разорвало ему лицо. Он издавал звуки, похожие на крики, но это была просто биология: тело реагировало на повреждения, спинной мозг посылал сигналы. Сейчас он кричал по-настоящему. Потому что лицо, которое повернулось к нему, было его собственным лицом.

Уменьшенным, сморщенным, вывернутым — но его. Те же родинки над левой бровью. Тот же шрам от удаления родинки над правой. Те же глаза — один серый, один зеленый, гетерохромия, за которую его дразнили в школе.

Но глаза фигуры были мертвыми. В них плавала черная жидкость, похожая на машинное масло, и когда фигура моргала (редко, неестественно медленно), веки издавали влажный, липкий звук — чвак-чвак.

— Папа, — сказала фигура. Голос был детским, но в нем звучало что-то древнее. — Мы играем?

Мужчина попытался отодвинуться, но рулевая колонка с чавканьем вошла глубже в его живот. Тепло разлилось по бедрам — не от страха, от крови.

— Ты. Ты не мой сын, — выдохнул он. — У меня нет сына. У меня дочь. Она... она...

— Она умерла, папа, — фигура наклонила голову. Шея хрустнула в трех местах. — Ты убил ее. В ванной. Помнишь? Горячая вода. Маленький синий ротик. Ты закрыл дверь и смотрел «Колесо фортуны». Четыре часа.

Этого не могло быть. Этого не было. Он любил свою дочь. Он никогда бы... но почему тогда в голове всплывает образ телевизора? Почему он помнит запах попкорна? Почему помнит, как смеялся над шуткой ведущего в тот самый момент, когда за стеной перестало быть слышно бульканье?

Мужчина заплакал. Кровь смешалась со слезами, и он понял, что плачет красным — разрыв слезного канала, его лицо теперь было так же разбито, как его жизнь.

— Я не хотел, — прошептал он. — Она плакала. Она всегда плакала. Я хотел, чтобы она замолчала. Всего на минуту.

— Она замолчала навсегда, папа. — Фигура приблизилась. Босые ноги не оставляли следов на стеклянном крошеве. — А теперь ты приехал ко мне. В больницу. Где нас лечат от непослушания.

Фигура протянула руку. Пальцы были слишком длинными, на каждом — по шесть фаланг вместо трех, и на мизинце не было ногтя — только черная, аккуратная дырочка, затянутая пленкой.

— Выходи, папа, — сказало существо. — Доктор Джозеф хочет тебя увидеть. Ты же знаешь доктора Джозефа?

Мужчина не знал никакого доктора Джозефа. Но каждое произнесенное слово отзывалось в его позвоночнике щелчком. Словно кто-то очень опытный щелкал пальцами в такт речи, но пальцы были внутри его спинного мозга.

— Что ты такое? — спросил он.

Существо улыбнулось. Широко, слишком широко — углы губ разошлись до ушей. Внутри рта не было зубов. Там были только голубые, полупрозрачные иглы, похожие на льдистые наросты в пещере.

— Я то, что осталось, когда мама сказала «не балуйся», папа. Я то, что выросло, когда ты сказал «я тебя люблю», не глядя на меня. Я — палата № 99, папа. И я так ждал тебя.

И тут — наконец — мужчина сделал единственное правильное, единственное разумное, единственное человеческое движение за последние сорок его лет.

Он потерял сознание.

Но даже в беспамятстве он слышал, как фигура открывает дверь со стороны пассажира. Как она легко, будто перышко, вынимает тело женщины с пробитым боком из кресла. Как тащит его по стеклу, по гравию, вверх по ступеням, которых здесь быть не должно, — потому что дорога была ровной, а больница стояла в двух милях. Но ступени хрустели под телом женщины.

Ступени. И тихие, ласковые слова:

— Всего один шажочек, милая. Доктор тебя полечит. Доктор уберет твои крики. И тогда ты увидишь, как тихо бывает в морге. Там так тихо... так тихо... что слышно, как души утекают из кончиков пальцев. Буль-буль-буль.

Когда мужчина открыл глаза снова, он лежал на каталке. Небольничной — слишком старой, с кожаными ремнями, пропитанными потом и еще чем-то, чей цвет трудно назвать. Над ним нависал потолок из выщербленной плитки. В каждой второй плитке зияла черная дыра, и из дыр капала вода. Или не вода.

Он попытался пошевелиться — не смог. Ремни держали крепко. Слишком крепко. Они были затянуты с хирургической точностью — не больно, но так, чтобы каждое движение отдавалось вибрацией в суставах.

В поле зрения появилась фигура. Теперь она не была маленькой. Или была — сложно сказать, потому что морг, в который его привезли, не подчинялся законам перспективы. Стены то приближались, то отдалялись, будто дышали. Пол был выложен белой и черной плиткой в шахматном порядке, но белые плитки были розовыми, а черные — красными. Или наоборот.

Фигура надела на себя халат медсестры. Халат был ей велик — рукава свисали на пол, волочась за ней, как крылья огромной бабочки. На груди висел бейджик: «Сестра Милдред. Стаж: 27 лет (и еще 39 до пожизненного)».

— Как ты себя чувствуешь, дорогой? — спросила фигура голосом, в котором одновременно звучали шепот и крик.

— Где я? — спросил мужчина.

— В раю, — ответила медсестра. Поправила халат. Из-под халата показалась детская розовая пижама с медвежатами. — Но ты устал с дороги. Тебе нужно принять ванну.

Она показала рукой назад. Там, где должна быть стена, теперь стояла старая ванна на львиных ножках. Вода в ней была горячей — пар поднимался до потолка, конденсировался на плитках, капал обратно. В ванне лежало тело женщины. Той, что была на пассажирском сиденье. Теперь она была чистой, отмытой от крови, и ее глаза были закрыты.

— Видишь? — ласково сказала медсестра. — Уже лучше. Уже не плачет.

Мужчина дернулся. Ремни заскрипели, но не поддались.

— Отпусти меня! Отпусти! У нее муж, дети!

— Были, — поправила медсестра. Спокойно, будто говорила о погоде. — Теперь у нее только Доктор. А теперь — у тебя будет ванна. Горячая ванна. Прямо как тогда.

— Нет! Я не... я чист!

— О, дорогой. — Медсестра наклонилась так близко, что он увидел — у нее нет зрачков. Вообще. В глазницах плавала та же черная маслянистая жидкость. — Я не о грязи на теле. Я о грязи внутри. Там, где ты спрятал крик своей дочери. Она все еще барахтается в твоей памяти, знаешь? Ей холодно. Ей страшно. Ванна поможет.

Медсестра взяла его за руку — кисть легко выскользнула из ремня, потому что ремни держали только его тело, но не его судьбу, — и повела к ванне.

Он не сопротивлялся. Тело не слушалось. Или слушалось — но не его мозг. Кто-то другой, кто-то более древний, кто-то, кто знал, что ванна — это спасение. Ванна — это конец криков.

Он шагнул в горячую воду. Тело женщины рядом с ним было теплым. Совсем теплым — будто она умерла не час назад, а только что. Может быть, она еще дышала. Может быть, она вообще не умирала.

Медсестра не зашла в ванну. Осталась на краю, смотрела, как он погружается по грудь.

— Закрой глаза, дорогой, — пропела она. — Посчитай до ста. А когда откроешь — я покажу тебе что-то страшное.

— Что? — прошептал он. Вода доходила до подбородка.

— Я покажу тебе зеркало, — ответила медсестра. — Не то, в которое смотрятся. То, через которое входят.

Она подошла к дальней стене морга — той, где висело большое овальное зеркало в тяжелой деревянной раме. Зеркало было старым, с темными пятнами амальгамы на обратной стороне. Но в нем отражалось не то, что было в комнате.

В зеркале отражалась пустыня.

Знакомая, родная, вонючая пустыня у шоссе 95. И разбитый белый «Форд Фокус». И дверца багажника, все еще открытая.

В зеркале, около машины, стоял другой человек. Женщина. Молодая, темноволосая, в потрепанной дорожной одежде. Она смотрела на телефон, но связи не было — она ругалась, трясла аппарат.

— Только что была связь! — донеслось из зеркала. Голос звучал приглушенно, как через стекло. — Твою мать, Рик, говорил же тебе — не сворачивай с шоссе!

— Это не я свернул! — ответил другой голос из-за кадра. — Это навигатор!

Навигатор. Красный. «Вы прибыли в пункт назначения».

Медсестра повернулась к мужчине в ванне. Ее черные глаза плавились в свете мигающих люминесцентных ламп.

— Видишь их? — спросила она. — Восемь. Как раз столько, сколько надо. Восемь свежих, тепленьких, пахнущих жизнью. Один даже был санитаром. Как у нас в морге. Удобно.

— Кто они? — спросил мужчина. Вода стала розовой. Слишком розовой.

— Они? — Медсестра улыбнулась. Ее улыбка разорвала лицо пополам, и оттуда, изнутри, пахнуло формалином и розами. — О, дорогой. Они — твои спасители. Ты же умрешь через десять минут, сердце у тебя лопнет от шока. А они — придут. Будут искать. Будут надеяться. И мы им устроим такую прекрасную экскурсию по нашей больнице.

Она шагнула в зеркало. Не сквозь — в. Стекло окрасилось черным на секунду, и фигура медсестры исчезла в пустыне по ту сторону.

Мужчина остался один в ванне. Вода закипела. Из под воды вырвалась маленькая рука — детская, синяя, с шестью пальцами — и мягко, почти нежно, потянула его вниз, за шиворот, туда, где нет воздуха, нет криков, нет «Колеса фортуны».

Только шепот:

— В палате №100 всегда есть место. Приходите с цветами. Приходите с кровью. Приходите с теми, кто еще верит в спасение.

Зеркало не врет. Зеркало повторяет.

А мы повторяем за зеркалом.

Заходите. Мы уже открыли дверь.

На пустынной дороге у разбитого «Форда Фокуса» молодая женщина по имени Аманда подняла голову от телефона и вздрогнула.

Ей показалось, или в зеркале заднего вида разбитой машины мелькнула тень?

Тень в грязном белом халате.

Но когда она обернулась — за ней была только пустыня. Красная от заката. Тихой. Больной.

И где-то далеко, за двумя милями гравийки, ее ждала больница Святой Элоизы.

Дверь в морг была открыта.

Восемь сердец бились ровно.

Девятьсот девяносто девять — молчали.

Начиналась игра.