Тайны Леса

Прошло ещё два дня. Лагерь жил своей размеренной жизнью: утренние походы за грибами, дневные купания в реке, вечерние костры с песнями под гитару (Курама прихватил инструмент, и теперь по вечерам все слушали его неуклюжие, но душевные аккорды). Осень вступала в свои права: листья желтели, воздух становился прозрачнее, а ночи — холоднее. Но никто не жаловался. Костер был большим, спальники тёплыми, а еды — в избытке.

Скинволкер — тот, кого все называли Димой — вписался в коллектив лучше, чем ожидал. Он не пытался быть душой компании, не лез с советами, не спорил. Просто делал то, что нужно. И делал это так естественно, что даже Ярик, который поначалу косился на «Диму» с подозрением, начал привыкать.

Утром, когда все просыпались, костёр уже горел. Скинволкер вставал затемно — ему не нужно было много сна, его древнее тело отдыхало всего несколько часов — и разводил огонь, ставил чай, нарезал хлеб. К приходу Алекса и Ярика завтрак был почти готов.

— Ты чего такой ответственный? — спросил как-то Ярик, зевая и потирая глаза. — Тебя подменили?

— Высыпаюсь хорошо, — отвечал скинволкер, переворачивая бекон на сковороде. — Не люблю, когда люди голодные.

Эта фраза была такой не-димовской, что Ярик только покачал головой, но спорить не стал.

С Леной он был особенно осторожен. Не давил, не лез в душу, но всегда оказывался рядом, когда она нуждалась в помощи. Увидел, что у неё порвался шнурок на кроссовке — тихо взял, зашил, вернул. Заметил, что она мёрзнет по вечерам — нашёл в машине Консула плед и оставил на её спальнике. Она кашлянула утром — он сварил ей чай с имбирем и мёдом, не спрашивая, хочет она или нет.

Лена принимала эту заботу с растущим удивлением. Она не привыкла, чтобы кто-то так внимательно следил за её состоянием. Бабка была старой и часто болела, заботиться приходилось самой. Алекс и Ярик были далеко. А тут — Дима, который раньше не замечал её, а теперь словно видел насквозь.

— Ты зачем мои вещи чинишь? — спросила она, когда он вернул ей кроссовку с целым шнурком.

— Потому что ты не умеешь завязывать узлы, — ответил он. — Я видел, как ты мучилась. А я умею.

— Просто «потому»?

— Потому что мне не трудно, — он пожал плечами. — И потому что ты заслуживаешь, чтобы кто-то о тебе заботился.

Лена опустила глаза. Ей было одновременно приятно и страшно. Не от него — от того, что она начинала привыкать к этому.

Но скинволкер заботился не только о Лене. Ко все остальным он тоже относился с неожиданной теплотой.

Майки и Юки, которые вечно теряли вещи, научились обращаться к нему за помощью в поисках. И он находил — заколку, телефон, любимую кофту. Где у него был такой нюх, никто не знал, но факт оставался фактом.

Консул, который забыл зарядку для телефона, получил от «Димы» переходник — откуда он взял его в лесу, осталось тайной.

Курама, потянувший спину, когда таскал брёвна, — тихо, без лишних слов, получил массаж от «Димы». Массаж был таким профессиональным, что Курама спросил, не работал ли тот массажистом. «В прошлой жизни», — ответил скинволкер, и никто не понял шутки.

Даже Вика, черная ведьма, которая никому не доверяла, однажды поймала себя на мысли, что «Дима» стал каким-то... правильным. Она принюхивалась к нему, но не чувствовала ничего, кроме запаха леса и дыма. Человек. Обычный человек. Но что-то её смущало. Однако, не найдя улик, она оставила попытки.

— Может, у него кризис среднего возраста? — предположил Голос, когда они с Вороном обсуждали метаморфозы Димы.

— Ему двадцать два, — напомнил Ворон.

— Ну, ранний кризис. Все мы меняемся.

Сам скинволкер чувствовал, что его человеческая оболочка начинает трещать по швам. Не физически — душевно. Носить чужое лицо, чужое тело, говорить чужим голосом — это было утомительно. Каждый вечер он мечтал снять шкуру, встряхнуться, подставить морду свежему ветру. Но рядом всегда были люди. Он терпел.

И вот настала ночь, когда терпение кончилось.

Луна была почти полной, когда все улеглись спать. Скинволкер дождался, пока стихнут последние шепотки, и выскользнул из палатки. Он знал лес как свои пять когтей — где самые густые заросли, где деревья образуют естественный шатер, скрывающий от любопытных глаз.

Он ушёл далеко. Минут двадцать быстрым, бесшумным шагом — туда, где даже звёзды не пробивались сквозь кроны вековых сосен. Там была маленькая поляна, укрытая со всех сторон буреломом. Идеальное место.

Скинволкер снял куртку, футболку, штаны, ботинки. Остался в одном — в шкуре Димы, которая сидела на нём как вторая кожа. Он поднял руки к затылку и нащупал край. Потянул.

Шкура слезла, как чулок. Сначала освободилась голова — настоящая, с волчьими чертами, короткой серой шерстью и глубоко посаженными красными глазами. Потом плечи, торс, руки. Ноги — в последнюю очередь.

Он стоял на поляне — истинный скинволкер. Тот, кого люди боятся больше смерти. Тот, о ком шепчутся у костров и крестятся, заслышав странный звук в чаще. Его тело было худым, но жилистым, покрытым короткой свалявшейся шерстью, сквозь которую просвечивали рёбра. На длинных пальцах блестели когти — чёрные, острые. Пасть приоткрылась, и из неё вырвался вздох облегчения.

— Свобода, — прошептал он человеческим голосом. Странно было слышать эти звуки из волчьей глотки.

Он повесил шкуру Димы на ветку низкой сосны — пусть висит, проветривается. Сам он опустился на мох, вытянул лапы и закрыл глаза. Ветер трепал его шерсть, принося запахи леса — грибов, гниющих листьев, лисьей норы где-то поблизости. Ноздри трепетали. Он чувствовал себя живым. Настоящим.

И он не знал, что Лена тоже не спала.

Ей приснился кошмар — тот самый, который приходил раз в месяц: осколок стекла, смеющиеся лица, хруст собственных рёбер. Она проснулась в холодном поту, сердце колотилось где-то в горле. Палатка была душной, тесной. Надо было выйти, подышать.

Она натянула штаны, накинула куртку поверх футболки и вылезла наружу. Костёр погас, луна спряталась за тучи, но глаза привыкли к темноте. Лена пошла не к реке — к ней потянуло бы остальных, если бы кто-то проснулся — а в противоположную сторону, вглубь леса. «Пройду немного, успокоюсь и вернусь», — думала она.

Она шла осторожно, стараясь не шуметь. Ветки сами расступались перед ней — лес не пугал Лену. Она выросла в деревне, знала каждую тропинку, каждое дерево. Даже чужой лес казался ей почти родным.

Чем дальше она уходила от лагеря, тем темнее становилось вокруг. И тут она заметила слабое свечение — красноватое, мерцающее, как далёкий костёр. Её сердце ёкнуло, но любопытство пересилило страх.

Она подошла ближе, прячась за стволами. И замерла.

На маленькой поляне, заваленной буреломом, стояло существо. Оно было выше человека, сгорбленное, покрытое серой шерстью. Голова напоминала волчью, но чересчур крупную, с удлинённой пастью и клыками, торчащими даже при закрытом рте. Глаза горели красным — ровно, спокойно, без агрессии. Существо сидело на мху, скрестив длинные руки на коленях, и смотрело в небо.

А на ветке сосны висела шкура. Человеческая шкура, знакомая до боли. Чёрная куртка-бомбер, белая футболка, джинсы. И лицо — пустое, безглазое, но узнаваемое.

Лицо Димы.

Лена прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Её трясло. Она не знала, что страшнее — само чудовище или то, что оно носило шкуру её мучителя. Два года ненависти, два года страха — всё смешалось в один ком.

Она сделала шаг назад. Ветка хрустнула под ногой.

Существо резко повернуло голову. Красные глаза впились в темноту, туда, где пряталась Лена. И замерли.

— Лена? — сказало оно голосом. Человеческим. Знакомым. Голосом Димы, но мягче, глубже.

Она хотела бежать. Ноги не слушались.

— Не бойся, — существо подняло длинные лапы — когти блеснули в лунном свете — и медленно встало. — Пожалуйста. Не надо бояться.

— Ты... ты кто? — выдавила Лена, пятясь. — Где настоящий Дима? Что ты сделал с ним?

Скинволкер вздохнул — тяжело, как человек, который не знает, с чего начать.

— Настоящий Дима мёртв, — сказал он. — Я убил его. В первую ночь в лесу.

Лена всхлипнула. Она не любила Диму, ненавидела его, но услышать, что он мёртв — было странно. Слишком странно.

— Зачем? — прошептала она.

— За тебя, — ответил скинволкер. — И за тех, кого он изуродовал. Он не должен был жить. Не после того, что сделал.

Он говорил тихо, почти беззвучно, стараясь не пугать её. Красные глаза смотрели с мольбой.

— Я не хочу тебе зла, Лена. Клянусь. Я ношу его кожу, чтобы быть рядом с тобой. Чтобы защищать. Чтобы... — он запнулся. — Чтобы ты не была одна.

Лена стояла, вцепившись в ствол сосны. В голове шумело. Перед ней было существо из легенд — скинволкер, оборотень, монстр. Но говорило оно как человек, и в его глазах не было злобы.

— Ты... ты тот Дима, который пёк блины? — спросила она. — Который чинил мой шнурок? Который сидел со мной у костра?

— Да, — скинволкер опустил голову. — Это был я. Тот, кто под кожей.

Лена молчала долго. Минуту, две, пять. Ветер шелестел листвой, где-то ухнула сова. Существо не двигалось, только ждало.

— Почему ты не сказал раньше? — спросила она наконец.

— Потому что ты бы испугалась, — ответил он. — И убежала. Или позвала других. Я не хотел тебя терять.

— Ты меня не имел, чтобы терять.

— Я знал тебя до того, как надел эту шкуру. Я знал твой запах, твою боль, твою историю. Я знал, что ты одна, что тебе больно, что никто не защищает. И я решил... — он замолчал, подбирая слово. — Я решил стать тем, кто будет рядом.

Лена смотрела на него. Сквозь страх пробивалось что-то тёплое. Может быть, от того, что этот монстр — страшный, чужой — говорил о ней так, как никто никогда не говорил.

— Ты убил Диму, — сказала она. — И Другого Диму? И Женю?

Скинволкер кивнул.

— Я избавил мир от них. Медленно. С наслаждением.

— Ты чудовище, — выдохнула Лена.

— Да, — согласился он. — Но я твоё чудовище. Если ты позволишь.

Она стояла на краю поляны, а он — в центре, голый под лунным светом, серый, лохматый, красноглазый. Не человек. Но почему-то не враг.

И Лена сделала шаг.

Первый шаг к нему.

Он замер. Не верил своим глазам.

Второй шаг. Третий.

Она шла медленно, осторожно, но не дрожа. Страх уходил, сменяясь чем-то другим — любопытством, принятием.

Она остановилась в двух метрах от него. Смотрела в его красные глаза, которые теперь, вблизи, оказались не страшными, а печальными. Очень старыми и очень печальными.

— Можно я... — она протянула руку и замерла. — Можно я дотронусь?

Скинволкер медленно кивнул, боясь спугнуть.

Лена коснулась его плеча. Шерсть была жёсткой, но тёплой. Под ней чувствовались мышцы — живые, настоящие. Он был реален.

— Ты не холодный, — сказала она удивлённо.

— Я живой, — ответил он. — И очень давно не чувствовал ничего, кроме холода. До тебя.

Она убрала руку. Посмотрела на шкуру Димы, висящую на ветке.

— Это отвратительно, — сказала она. — Ты носишь кожу человека, который меня изуродовал.

— Я знаю, — он опустил глаза. — Мне тоже противно. Но это единственный способ быть среди вас. И быть рядом с тобой.

— Надень её обратно, — сказала Лена. — Потом. А сейчас... иди сюда.

И она шагнула к нему и обняла.

Он был высоким — даже выше Курамы, наверное. Лена едва доставала ему до груди. Но она прижалась щекой к его шерсти и обняла за талию — насколько могли достать её пухлые руки.

Скинволкер замер, не зная, что делать. Его лапы — с когтями, которыми он сдирал кожу — повисли в воздухе. Он никогда не обнимал. Его не учили. Его создавали для убийства.

— Обними меня в ответ, — прошептала Лена. — Если хочешь.

Его лапы осторожно, как стеклянные, легли на её спину. Когти впились в ткань куртки, но не прорвали. Он держал её так, будто она была из хрупкого фарфора.

— Я не боюсь, — сказала Лена в его шерсть. — Странно, да? Должна бы бояться, а не боюсь.

— Почему? — прошептал он.

— Потому что ты плакал у озера, когда увидел мои шрамы. Потому что ты не спал у моей палатки, охраняя сон. Потому что ты пёк мне блины и чинил шнурок, хотя я тебя ненавидела. Чудовища так не делают.

— Я чудовище, — повторил он.

— Моё, — сказала она. — Ты сам сказал. Если я разрешу.

Она отстранилась, заглянула в его красные глаза.

— Разрешаю. Будь моим чудовищем. Только обещай, что никогда не причинишь мне боль.

— Клянусь, — сказал он. — Клянусь всеми звёздами, всеми лунами, всей кровью, что течёт во мне. Я скорее умру, чем сделаю тебе больно.

Она улыбнулась — настоящей улыбкой, той, что прятала под гримом.

— Тогда мы договорились.

Они стояли на поляне, обнявшись — девушка в чёрной куртке и скинволкер с горящими красными глазами. Луна вышла из-за туч и осветила их серебряным светом.

— Как тебя зовут? — спросила Лена, уткнувшись носом в его шерсть. — Настоящее имя?

— У нас нет имён, — ответил он. — Мы — скинволкеры. Мы называем друг друга по запаху. По следу. По шкуре.

— Тогда я буду звать тебя... — она задумалась. — Волк. Просто Волк. Идёт?

— Идёт, — в его голосе впервые прозвучала улыбка.

— Волк, — повторила Лена. — Ты очень тёплый. И пахнет от тебя лесом. И мятой — почему-то мятой.

— Я жевал листья сегодня. Для запаха, — признался он.

Лена рассмеялась. Звонко, свободно, как не смеялась три года.

— Ты смешной, — сказала она. — Страшный и смешной.

Они постояли ещё немного. Потом Лена отстранилась и посмотрела на шкуру Димы.

— Тебе нужно вернуться в неё, — сказала она. — Иначе хватятся.

— Знаю, — он вздохнул. — Я не хочу.

— Я тоже не хочу, — Лена взяла его за лапу. — Но пока придётся. Мы сохраним это в секрете. Наш маленький секрет. Никому не расскажем. Даже Алексу.

— Даже ему, — согласился скинволкер.

Он подошёл к ветке, снял шкуру Димы и начал влезать в неё. Лена смотрела, как чудовище превращается в человека — как серая шерсть исчезает под гладкой кожей, как красные глаза тускнеют, становясь голубыми, как когти втягиваются, превращаясь в обычные пальцы.

Через минуту перед ней стоял Дима. Тот самый, которого она ненавидела. Но теперь она знала: под этой оболочкой — другой.

— Идём? — сказал он голосом Димы, протягивая руку.

Лена взяла его за руку. Пальцы переплелись.

— Идём, — ответила она.

Они вернулись в лагерь, когда небо начало светлеть. Никто не проснулся. Лена скользнула в свою палатку, а скинволкер в шкуре Димы — в свою. Но перед тем как залезть внутрь, он обернулся и посмотрел на её палатку.

Она высунула руку и помахала.

Он улыбнулся — человеческой улыбкой, но глаза его на секунду блеснули красным.

Никто не видел. Никто не знал.

Их маленький секрет.

Утром Лена проснулась от запаха блинов. Вылезла из палатки, потянулась. Дима — Волк — стоял у костра и переворачивал сковороду. Увидел её и кивнул — ровно, спокойно, как будто ничего не произошло.

— Блины с мёдом? — спросила Лена, садясь на бревно.

— С мёдом, — ответил он.

Она взяла тарелку, положила два блина, полила мёдом. И, глядя на него поверх кружки с чаем, тихо сказала:

— Спасибо тебе. За всё.

Он понял. Кивнул. И ничего не ответил — потому что слова были не нужны.

Алекс появился из палатки растрёпанный, сонный, но увидев их, замер. Что-то изменилось в воздухе. Какая-то новая лёгкость. Он не понял, что именно, но улыбнулся.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — ответили Лена и Дима почти одновременно.

И весь день они были рядом — не влюблённые, не пара, а двое, которые знали друг о друге то, что не знал больше никто.

И это знание делало их ближе, чем любые слова.

А вечером, когда все сидели у костра, Лена сняла кофту и осталась в одной майке — впервые при всех, не боясь, что кто-то увидит татуировку над сердцем. Пентаграмма блеснула в свете огня.

— Красивая, — сказал Волк из-под лица Димы.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Знаю, — ответила она.

И это была первая ночь, когда Лена не боялась. Ничего.

Потому что у неё теперь был Волк. Её чудовище.

И они хранили свой секрет.