Тайны Леса

Лагерь сворачивали на рассвете. Осень вступала в полную силу — ночи стали слишком холодными для палаток, а утренние туманы не просыхали до полудня. Пора было возвращаться в город, к обычной жизни, к работе, учёбе, делам.

Лена стояла у своей палатки и складывала спальник. Движения её были медленными, почти сонными. Она не хотела уезжать. Не потому, что любила лес — лес она любила, но у неё был свой лес, в Беларуси, возле деревни. А потому, что здесь, в этом лагере, впервые за три года она чувствовала себя... спокойно.

И причина этого спокойствия стояла в двадцати метрах от неё, помогала Консулу грузить палатки в багажник «Нивы». Дима. Волк. Существо в человечьей шкуре, которое убило трёх человек ради неё. Которое пекло ей блины по утрам и чинило шнурки. Которое пахло лесом и мятой.

— Лен, ты готова? — крикнул Алекс, застёгивая свой рюкзак. — Мы с Яриком предлагаем тебе остаться у нас на пару дней. Пока не решишь, что делать дальше.

— Спасибо, — ответила Лена. — Но я, наверное, поеду домой. В деревню. Дом без присмотра оставлять нельзя.

Это была правда, но не вся. В деревне у неё было место, где она могла быть собой — или той, кем хотела казаться. Где не нужно было объяснять свои шрамы. Где её знали и — после всего, что случилось — боялись? Жалели? Она не разбиралась.

— Ты уверена? — Ярик подошёл ближе, вглядываясь в её лицо. — Может, побудешь с нами? Отдохнёшь от всего?

— У вас в городе я буду отдыхать? — Лена усмехнулась. — Нет, Ярик. Спасибо. Я лучше домой.

Она оглянулась на Диму — тот стоял у машины и смотрел на неё. В его глазах — голубых, чужих — читался вопрос. И ответ на него она уже знала.

За день до отъезда из лагеря, когда они остались вдвоём у реки, Лена сказала ему:

— Я еду домой. В Беларусь. В деревню.

— Я знаю, — ответил он. — Я слышал.

— Ты поедешь со мной?

Вопрос повис в воздухе. Скинволкер внутри шкуры Димы замер. Он не ожидал этого. Он думал, что их секретная близость останется в лесу, что Лена захочет дистанции, что она испугается того, что знает. Но она смотрела на него спокойно, почти буднично, как спрашивают «не хочешь чаю?».

— Ты правда хочешь, чтобы я поехал? — переспросил он.

— Я хочу, чтобы ты был рядом, — сказала Лена. — Не как Дима. Как Волк. Ты мне нужен.

Он не знал, что ответить. В его долгой, тёмной жизни никто никогда не говорил ему «ты мне нужен». Его боялись, ненавидели, проклинали. Его призывали в заклинаниях как пугало для детей. Но никогда — не звали с собой домой.

— Поеду, — сказал он хрипло. — Конечно, поеду.

И вот сейчас, на поляне, где уже почти ничего не напоминало об их ночной встрече, он ждал её знака. Она кивнула ему — едва заметно, только для него.

— Я подвезу Лену до вокзала, — сказал Дима вслух. — У меня машина.

Алекс подозрительно посмотрел на него.

— С каких пор ты водишь?

— С тех пор, как права получил, — соврал скинволкер. — Полгода назад.

— А машина?

— Димкина, в смысле моя, — он поправился. — Старая, но ездит.

Лена подавила улыбку. Она знала, что никакой машины у Димы не было. Но Волк, наверное, что-нибудь придумает. Он же скинволкер. Они умеют придумывать.

Через час лагерь опустел. Машины разъехались в разные стороны: Консул с Голосом и Вороном укатили в свою сторону, Курама и Призрак увезли Майки, Юки, Арину и Кеи, Алекс с Яриком поехали в город на своей «Логане». Остались Лена и Дима на почти пустой поляне, окружённой следами костровища и примятой травой.

— Как мы поедем? — спросила Лена.

— Я добуду машину, — ответил скинволкер. — Жди здесь.

Он ушёл в лес и вернулся через час — на старенькой, но крепкой «четвёрке» серого цвета. Ключи торчали в замке зажигания.

— Где ты её взял? — спросила Лена, садясь на пассажирское сиденье.

— У одного человека, который больше не нуждается в транспорте, — ответил Волк уклончиво. — Не бойся, он жив. Просто спит. И не вспомнит.

Лена не стала спрашивать подробности. Она уже поняла, что мораль скинволкеров отличается от человеческой. Но он не убивал — это было главным. (Она не знала, что Волк просто оглушил лесника дубиной и взял ключи. Лесник проснулся через три часа с головной болью и решил, что сам потерял ключи.)

Дорога до границы заняла полдня. Они ехали молча, но молчание было не тяжёлым — уютным, как одеяло. Иногда Лена поглядывала на профиль «Димы» — острый нос, волевой подбородок, густые брови. Волк внутри смотрел на дорогу и, кажется, получал удовольствие от того, что просто везёт её.

— Ты умеешь водить? — спросила она.

— Учусь, — ответил он. — Мои руки помнят, как держать поводья. А руль — почти то же самое.

— Ты ездил на лошадях?

— На волках, — сказал он. И, увидев её округлившиеся глаза, добавил: — Шучу.

Она не поверила, что шутит. Но решила не уточнять.

На границе их остановили пограничники. У Лены был белорусский паспорт, у «Димы» — российский, который Волк нашёл в кармане куртки Димы и который ещё не был просрочен (настоящий Дима позаботился о документах, хотя они ему были не очень нужны). Пограничник долго смотрел на них — полненькую девушку со странными шрамами под слоем тональника и парня с пустым взглядом, который потел, когда его спрашивали, куда они едут.

— В гости к бабушке, — сказала Лена. — Он мой... жених.

Слово «жених» выскочило само собой. Волк внутри Димы дёрнулся и посмотрел на неё с таким удивлением, что пограничник засмеялся.

— Ну, счастливой дороги, молодые.

Они проехали границу, и Лена выдохнула.

— Прости, — сказала она. — Это первое, что пришло в голову.

— Ничего, — ответил Волк. — Мне понравилось.

Она не ответила, но на её губах заиграла лёгкая улыбка.

Деревня Лены называлась Ромашково — из-за полей, которые раньше были засажены ромашкой, а теперь заросли сорняками. Дом на краю, старый, с покосившимся крыльцом и облупившейся краской на ставнях. Забор местами держался на честном слове, но калитка была закрыта на крепкий замок.

Лена вылезла из машины и глубоко вдохнула знакомый запах — сырой земли, последних яблок в саду и того неуловимого, родного, что бывает только дома.

— Ну, вот мы и приехали, — сказала она.

Волк выбрался следом, оглядывая двор. Глаза его — голубые, чужие — скользнули по покосившемуся сараю, по старой яблоне с редкими плодами, по трубе, из которой не шёл дым.

— Ты здесь одна живёшь?

— Сейчас — да. Бабка умерла в прошлом году.

Она не стала рассказывать подробности. Не сейчас.

Они вошли в дом. Внутри было чисто, но бедно. Старая мебель, половики на полу, икона в красном углу. Печь, которая топилась дровами, занимала полстены. На кухне пахло высохшими травами — бабка собирала их летом и развешивала на гвоздиках. Ромашка, зверобой, мята.

— Мята, — сказал Волк, принюхиваясь. — Я люблю мяту.

— Знаю, — ответила Лена. — Ты мятой пахнешь. Даже в своей... ну, ты понял.

Он понял. В своей истинной форме.

Она показала ему дом: комнату, где жила сама (маленькую, с узкой кроватью и старым платяным шкафом), комнату бабки (всё нетронутое, как при жизни), кухню, сени, чердак. Чердак Волк исследовал с особым интересом — там пахло мышами, сеном и ещё чем-то древним, почти магическим.

— Твоя бабка была ведьмой, — сказал он, спускаясь по лестнице.

— Светлой ведьмой, — поправила Лена. — Как я.

— Ты тоже ведьма?

Она пожала плечами.

— Я умею кое-что. Но колдовать не люблю. Бабка говорила, что сила приходит с болью. А у меня и так её хватает.

Волк не стал настаивать.

Они устроились на ночь: Волк — на раскладушке в бабкиной комнате, Лена — в своей. Но никто не спал. Лена лежала с открытыми глазами, слушая, как ветер гудит в трубе. Волк ворочался, не привыкнув к человеческой постели — ему больше нравилось спать на земле, свернувшись калачиком, но в доме нельзя было принимать истинный облик. Слишком рискованно.

— Волк, — позвала Лена через стенку. — Ты спишь?

— Нет.

— Расскажи мне о себе. О настоящем.

В комнате за ним было тихо. Потом он заговорил — глухим, чужим голосом, в котором почти не осталось Димы.

— Я не помню, когда родился. Сотни лет назад. Может, тысячу. Мы — скинволкеры — не стареем. Мы не умираем от болезней. Нас можно убить, но трудно.

— Ты был когда-нибудь человеком?

— Нет. Мой вид — проклятие древних шаманов. Легенды навахо гласят, что первый скинволкер был колдуном, который убил своего брата, чтобы получить силу. За это его лишили человеческого облика. С тех пор мы передаём проклятие через убийство. Каждый, кого убьёт скинволкер, может стать одним из нас... если мы наденем его шкуру.

Лена вздрогнула.

— Ты поэтому надел шкуру Димы? Чтобы стать им?

— Нет, — ответил Волк. — Я надел её, чтобы подобраться к тебе. Чтобы ты не боялась. И чтобы... — он запнулся. — Чтобы быть ближе к человечности. Я устал быть зверем.

— Ты не зверь, — сказала Лена в темноту. — Звери не пекут блины.

Он тихо рассмеялся — впервые так, чтобы она слышала. Звук был странный, горловой, но тёплый.

— У тебя смех хороший, — сказала Лена. — Почему ты прячешь его под Диминым лицом?

— Потому что Дима не смеялся. Он был пустой внутри. А я наполнен тобой.

Лена прикусила губу, чтобы не заплакать. Ей было страшно от того, что она чувствовала. Не любовь — нет, она не смела называть это любовью. Но что-то очень похожее. Тёплое, огромное, как лес, в котором они встретились.

— Спокойной ночи, Волк, — сказала она.

— Спокойной ночи, Лена.

Наступила тишина. И в этой тишине оба уснули — впервые за долгое время без кошмаров.

Утро в деревне началось с крика петуха. Соседский, конечно — у Лены не было петуха. Она открыла глаза и увидела солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в ставне. На кухне кто-то гремел посудой.

Она накинула халат и пошла на звук.

Волк — всё ещё в облике Димы — стоял у печи и пытался разжечь огонь. У него плохо получалось: дрова не загорались, только дымили.

— Ты всё умеешь, а печь разжечь не можешь? — усмехнулась Лена.

— Я привык к костру, — признался он. — Печь — другая магия.

Она отодвинула его, взяла щепки, бересту, спички. Через минуту огонь весело затрещал.

— Вот так, — сказала она. — Нужно уважать дом. Он живой.

— Как и лес?

— Как лес. Только домашний.

Она сварила кашу на воде — молока не было, бабкину корову пришлось продать год назад — и достала из погреба солёных огурцов. Волк ел с аппетитом, и Лена заметила, что он старается вести себя по-человечески: не хватать еду руками, не рычать, не облизывать тарелку. У него получалось, хотя и с трудом.

— Ты долго был один? — спросила она.

— Всегда, — ответил он. — Скинволкеры не сбиваются в стаи. Мы одиночки. Иногда мы встречаемся, чтобы охотиться или... — он замолчал.

— Или?

— Или размножаться. Но это редко. Нас мало.

— И ты пришёл ко мне, — тихо сказала Лена. — Один из последних. И выбрал меня.

— Не выбирал, — покачал он головой. — Увидел твою фотографию в кармане Димы. Запах. Твой запах ромашек. И не смог уйти.

Лена опустила глаза.

— Что мы будем делать дальше?

— Что ты захочешь.

— Я не знаю, чего хочу. Я не хочу отношений. Я не хочу привязываться. Я боюсь.

— Я знаю.

— Но я хочу, чтобы ты был рядом. Это эгоистично.

— Вовсе нет, — Волк встал, подошёл к ней и осторожно, как будто боясь разбить, коснулся её щеки. Пальцы — человеческие, но чужие — легли туда, где под тональником прятался шрам. — Я буду рядом. Без условий. Без требований. Просто буду.

Она подняла на него глаза. Зелёные, влажные.

— Поцелуй меня, — сказала она. — В лоб. Только в лоб.

Он наклонился и поцеловал её в лоб — нежно, почти неслышно. Его губы были тёплыми и пахли лесом.

— Спасибо, — прошептала Лена.

— Это мне спасибо, — ответил он.

День тянулся медленно. Лена показала Волку деревню — покосившиеся дома, речку, лес за околицей. Люди косились на «Диму» — чужого парня, который появился с «той самой Ленкой». Шептались за спиной, но ничего не говорили вслух. Лену боялись — после того нападения и слухов о её бабке местные предпочитали держаться подальше.

Волк чувствовал эти взгляды и напрягался.

— Они тебя не любят, — сказал он.

— Я к ним тоже равнодушна, — ответила Лена.

Они вышли за околицу, туда, где начинался лес. Волк оживился — шумно втянул носом воздух, глаза его загорелись.

— Хороший лес. Старый. Много зверья.

— Ты хочешь побегать? — спросила Лена с улыбкой.

— Очень.

— Ночью. Когда стемнеет. Я выйду с тобой.

— Не боишься?

— Я уже не боюсь тебя.

Вечером они поужинали — щи из квашеной капусты, картошка с луком, хлеб. Лена растопила печь, чтобы дом прогрелся на ночь. Сидели на старом диване, укрывшись одним пледом. Волк был напряжён — ему хотелось на волю, в лес, снять душную кожу. Но он терпел.

— Иди, — сказала Лена. — Я знаю, что тебе нужно.

— Ты уверена?

— Да. Я догоню.

Он вышел через заднюю дверь, прошёл сад, огород и скрылся в лесу. Лена надела куртку, сапоги, взяла фонарик и пошла следом.

Там, в чаще, на той же поляне, где он оставлял шкуру, она нашла его уже истинным — серым, лохматым, красноглазым. Он сидел на бревне и чистил когти, заржавевшие от времени.

— Ты быстро, — сказал он своим горловым голосом.

— Я хотела посмотреть на тебя, — ответила Лена. — Настоящего.

Она села рядом, не боясь. Даже придвинулась ближе, прислонившись плечом к его шерсти.

— Ты всё равно красивый, — сказала она.

Он уставился на неё, не веря своим ушам.

— Я страшнее смерти, Лена. Люди при виде меня теряют рассудок.

— А я не теряю, — ответила она. — Значит, я не совсем человек.

Она права, подумал Волк. В ней действительно была сила — та самая, от бабки-ведьмы. Может быть, поэтому она не боялась. Может, поэтому её запах сводил его с ума.

— Побежим? — предложил он.

— Я не умею быстро бегать.

— Я буду бежать рядом. Медленно.

Они побежали — Волк на четырёх лапах, Лена на двух. Лес мелькал, пахло мхом и влажной корой. Лена задыхалась, но смеялась — от счастья, которого не чувствовала три года. А он бежал рядом, чуть придерживая её плечом, чтобы не упала.

На поляне, где росли старые дубы, они остановились. Лена упала на траву, тяжело дыша. Волк лёг рядом, положив большую голову ей на колени.

— Ты тяжёлый, — сказала она, поглаживая его между ушами.

— Прости.

— Не надо. Мне нравится.

Они лежали так долго, глядя на звёзды. Они были те же самые, что над лагерем, но здесь, в её лесу, казались ближе и роднее.

— Волк, — сказала Лена. — Ты будешь жить со мной? В доме?

Он поднял голову, красные глаза сверкнули в темноте.

— Ты правда этого хочешь?

— Да. Не как мужчина и женщина. Как... две половинки одного целого. Ты — ночной, я — дневная. Вместе мы полные сутки.

Он не понял её метафору, но уловил суть. Она звала его остаться. Не просто как охранника или тайного друга. А как того, кто займёт угол в её жизни.

— Я останусь, — сказал он. — Навсегда. Если ты позволишь.

— Позволяю.

Он лизнул её в щеку — огромным, шершавым языком, пахнущим мятой. Она рассмеялась и оттолкнула морду.

— Фу! Ты слюнявый!

— Прости, — повторил он. И лизнул снова.

Так началась их совместная жизнь в доме на краю деревни, пахнущем ромашками.

Прошла неделя. Волк привыкал к человеческому быту: учился топить печь, носить воду из колодца, чинить крышу. Делал он это медленно и неловко, но упорно. Лена с улыбкой наблюдала за его попытками и иногда помогала.

— У тебя золотые руки, — сказала она, когда он заколотил доской дыру в сенях.

— Это руки Димы, — напомнил он.

— Нет. Это твои руки. Дима ничего не умел, кроме как делать больно. А ты умеешь чинить.

Слово «чинить» запало Волку в душу. Он чинил не только крышу. Он чинил Лену — по кусочкам, по шрамам, по ночам, когда она плакала во сне. Он сидел рядом, прижимался своей волчьей головой к её руке и ждал, пока слёзы высохнут. И они высыхали. Быстрее, чем раньше.

Однажды в деревню пришли те, кого Лена не ждала.

Их было двое — мужчина и женщина, лет сорока, одетые по-городскому. Они подъехали на чёрном джипе к дому Лены и постучали в дверь. Лена открыла — в своей чёрной майке, без грима. Она перестала красить лицо дома, только когда появлялась на людях. А тут — гости на пороге.

— Вы кто? — спросила она настороженно.

— Вы Лена? — спросила женщина, разглядывая шрамы на её лице с плохо скрытым любопытством. — Мы из социальной службы. Нам нужно осмотреть дом. Поступил сигнал, что несовершеннолетняя девушка живёт одна в аварийном жилье.

— Мне двадцать три, — сказала Лена. — Я не несовершеннолетняя. И жильё не аварийное.

— А где ваша бабушка?

— Умерла.

— А кто тогда собственник дома?

— Я. Всё оформлено.

Мужчина достал блокнот и начал что-то записывать. Волк вышел из сада — он колол дрова за домом — и встал позади Лены. Руки его были в мозолях, лицо хмурое.

— Это кто? — спросила женщина, уставившись на него.

— Мой... гость, — сказала Лена. — Он помогает по хозяйству.

— Молодой человек, ваши документы?

Волк растерялся. У него были документы Димы, но они российские, с чужой пропиской. Это могло вызвать вопросы.

— Мы женаты, — вдруг сказала Лена. — Только не оформили ещё. Он из России, приехал ко мне. Документы в порядке.

Женщина и мужчина переглянулись. Ситуация становилась неудобной.

— Мы проверим, — сказала женщина. — В течение недели. Приготовьте документы.

Они ушли. Лена захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной.

— Всё плохо, — сказала она. — Они будут копать. Найдут, что Дима — это не Дима. Обнаружат, что настоящий Дима пропал. Или хуже — найдут его тело в лесу.

— Не найдут, — сказал Волк. — Я стёр все следы. И тело давно в земле.

— А документы? Ты не можешь быть Димой вечно. У него есть родители, друзья, работа. Рано или поздно хватятся.

Волк сел на лавку и задумался. Она была права. Он не думал о будущем — скинволкеры живут одним днём. Но теперь у него была Лена. И дом. И эта человеческая жизнь, которую он хотел сохранить.

— У меня есть идея, — сказал он. — Но она опасная.

— Говори.

— Я могу снять шкуру Димы и надеть другую. Но мне нужна свежая шкура. Нужен человек.

Лена побледнела.

— Ты хочешь убить человека?

— Нет, — быстро ответил он. — Я могу найти недавно умершего. Без насилия. Есть кладбища. Есть морги. Если тело свежее, шкура ещё пригодна.

— Это... ужасно, — прошептала Лена.

— Да, — согласился Волк. — Но это выход.

Она долго молчала. Потом встала, подошла к нему и посмотрела прямо в глаза — в голубые глаза Димы, которые уже не были чужими.

— Делай что нужно. Но только не убивай. Обещай.

— Обещаю.

В ту же ночь Волк ушёл в лес. Он не сказал Лене куда, вернулся только под утро, осунувшийся, с мешком в руке.

— Нашёл? — спросила Лена с порога.

— Нашёл, — кивнул он. — Мужчина, пятьдесят лет. Умер от инфаркта в соседней деревне, похороны завтра. Могилу ещё не выкопали. Я снял шкуру тихо, никто не заметил.

Он открыл мешок. Внутри лежала человеческая кожа — серая, безжизненная, сложенная аккуратно. Лена не отшатнулась. Она уже видела такое — шкура Димы на ветке. Привыкла.

— Ты наденешь её?

— Да. Но сначала я должен снять старую. Побыть собой. Не смотри, если не хочешь.

Она осталась смотреть. Волк стянул с себя шкуру Димы — медленно, с наслаждением, как снимают тесную одежду. Под ней был он — настоящий, серый, когтистый, красноглазый. Лена сделала шаг вперёд и коснулась его намордника.

— Здравствуй, — сказала она.

— Здравствуй.

Он долго смотрел на неё своими красными глазами, потом отвернулся и начал влезать в новую шкуру. Процесс был долгим и болезненным — лицо не хотело натягиваться на чужую морду, руки не находили нужных отверстий. Но через час перед Леной стоял мужчина лет пятидесяти — лысеющий, с сединой на висках, грустными глазами и морщинами у рта.

— Жуть, — сказала Лена.

— Я знаю, — ответил он чужим низким голосом. — Но теперь меня не будут искать. У этого человека нет родственников. Я проверил.

— Как его звали?

— Андрей. Я теперь Андрей.

Лена кивнула.

— Андрей так Андрей. Будешь моим... кем?

— Дядей? — он усмехнулся. — Старшим братом? Охранителем? Как скажешь.

— Дядей, — решила Лена. — Дядя Андрей, который приехал из города помогать по хозяйству.

Так в доме Лены появился новый жилец — тихий мужчина средних лет, который никогда не снимал чёрные очки, любил лес и ночные прогулки, и пах от него мятой и ромашками.

Социальная служба приехала через три дня. Лена предъявила документы — свои и «дядя Андрей» (Волк успел сделать липовые, используя свои скинволкерские способности к подделке). Женщина и мужчина осмотрели дом — теперь подремонтированный, с новой крышей (Волк заколотил все дыры) и запахом свежей краски — и не нашли нарушений.

— Хорошо, что у девушки есть опекун, — сказала женщина, уезжая. — Мы закрываем вопрос.

Лена выдохнула.

— Спасибо тебе, дядя Андрей, — сказала она, когда джип скрылся за поворотом.

— Не за что, племянница, — ответил Волк и впервые за день улыбнулся — старческой, морщинистой улыбкой.

Так прошла осень. Лена и Волк — теперь Андрей — жили вдвоём в старом доме. Она занималась хозяйством, он таскал дрова, чинил забор, ловил рыбу в речке. По ночам он снимал шкуру и уходил в лес — побегать, поохотиться, просто побыть собой. Иногда Лена выходила с ним — они сидели на поляне, и она рассказывала ему о своей жизни до нападения: о бабке, о школе, о том, как мечтала стать художницей, но после случившегося руки перестали слушаться. (Она не рисовала три года. Только грим).

— А сейчас? — спросил Волк, лёжа на мху в своём истинном облике. — Ты хочешь рисовать?

— Не знаю, — ответила Лена, перебирая его шерсть. — Может быть, когда-нибудь.

— Попробуй завтра.

Она попробовала. Нашла старые бабкины краски, потертую кисть, лист ватмана. Села на крыльце и начала рисовать. Не лес, не дом — его. Волка. Серого, лохматого, с горящими красными глазами. Получилось криво и неправильно, но она улыбалась.

— Похоже? — спросила она, показывая рисунок ему (в облике Андрея).

— Немного, — сказал он. — У меня морда шире.

— Это я поправлю.

Она рисовала каждый день. С каждым днём получалось лучше. Волк позировал терпеливо, иногда засыпая на солнце, и тогда Лена рисовала его спящим — удивительно мирным для существа, которое могло разорвать человека в клочья.

Однажды вечером, когда шёл дождь и они сидели у печи, Лена спросила:

— Ты когда-нибудь любил? До меня?

Волк задумался. Его лицо — лицо Андрея — было неподвижным, но глаза — коричневые, человеческие — смотрели в огонь.

— Сотни лет назад, — сказал он. — Я встретил девушку из племени навахо. Она была красивая, с чёрными волосами и голосом, как птичья трель. Я полюбил её. Но я был уже чудовищем. Я не мог прикоснуться к ней — боялся поранить. Я не мог быть с ней — боялся, что старейшины убьют её за связь с демоном. Я ушёл. И потом сотни лет не возвращался к этому чувству.

— А сейчас? — тихо спросила Лена.

— Сейчас я не могу уйти. И не хочу.

Они замолчали.

— Что случилось с той девушкой? — спросила Лена.

— Она вышла замуж за воина из своего племени. Родила детей. Умерла старой. Я был на её похоронах. Издалека.

Лена взяла его за руку — шершавую, старую, в пятнах.

— Ты умеешь любить, — сказала она. — Ты просто не веришь, что заслуживаешь этого в ответ.

— Не заслуживаю, — прошептал он.

— Это не тебе решать.

Зимой выпал первый снег. Дом Лены стоял на отшибе, и дорогу к нему заметало так, что никто не мог проехать. Волк ходил в лес охотиться — в своей истинной шкуре он был неуязвим для холода. Лена сидела дома, закутавшись в плед, и рисовала. Теперь у неё были целые альбомы — волки, койоты, лисы, деревья, сцены из леса. Она стала выкладывать рисунки в интернет — под псевдонимом, без лица. И у неё появились подписчики.

— Людям нравится, — удивлялась она Волку. — Они думают, что это фэнтези. А это правда.

— Правда иногда страшнее вымысла, — отвечал он.

Однажды, в канун Нового года, Лена сказала:

— Ты должен познакомиться с Алексом и Яриком. По-настоящему. Как Андрей. Они будут приезжать на праздники.

— Они увидят, что Дима пропал, — возразил Волк.

— Они уже знают. Я сказала Алексу, что Дима уехал обратно в Россию и не отвечает на звонки. Он не удивился — они не были близки. А Ярик только обрадовался.

— А если они почувствуют что-то во мне?

— Они почувствуют доброго дядю Андрея, — улыбнулась Лена. — Который живёт со мной и помогает по хозяйству. И который очень любит мяту.

Алекс и Ярик приехали тридцатого декабря. «Логан» еле пробился по заснеженной дороге, и Ярик, вышедший первым, ругался так, что пар изо рта клубился как из паровоза.

— Ленка, ты бы предупреждала, что у тебя тут снега по колено! — крикнул он.

— Я предупреждала! «Дорога тяжёлая», — ответила Лена с крыльца.

Алекс выбрался следом, оглядел дом, и увидел мужчину, который выходил из сарая с охапкой дров. Волк в облике Андрея — седой, в телогрейке, сапогах и чёрных очках.

— Это дядя Андрей, — сказала Лена. — Мой родственник с материнской стороны. Приехал помочь.

Алекс протянул руку.

— Очень приятно. Алекс.

— Андрей, — ответил Волк, пожимая ладонь.

Ярик смотрел на него с любопытством. Что-то неуловимое было в этом мужчине — не в лице, а в манере держаться, в повороте головы. Но он списал это на возраст и одиночество.

Вошли в дом. Лена поставила на стол пироги, варенье, чай. Алекс рассказывал новости: Консул начал встречаться с Кеи (все были в шоке), Голос купил новую машину, Ворон уехал в Питер учиться, Курама расстался с Ариной, Призрак и Майки стали парой (тоже шок). Дима пропал, но никто не искал — он и раньше пропадал на недели.

— Женька тоже пропал, — добавил Алекс. — И второй Дима. Странное совпадение.

— Лес есть лес, — философски заметил Волк. — Мало ли кто заблудился.

— Да, — согласился Ярик. — Тем более осенью. Главное, что Лена в порядке.

Они пили чай, болтали, смеялись. Лена не снимала грим — для гостей — но теперь носила его легче, без прежнего отвращения. Волк смотрел на неё и чувствовал благодарность. Он был здесь, с ней, в тепле и уюте, а не бродил по лесу, сдирая шкуры с прохожих. Он стал человеком. Почти.

После ухода гостей (Алекс и Ярик уехали второго января) Лена и Волк остались вдвоём. Снег скрипел под ногами, месяц светил ярко, и они вышли на прогулку.

— Ты хорошо держался, — сказала Лена, взяв его под руку. — Они ничего не заподозрили.

— Я старался, — ответил Волк. — Для тебя.

Они дошли до леса, и Волк остановился. Ноздри его трепетали — чуяли приближение кого-то. Кого-то нечеловеческого.

— Лена, иди домой, — сказал он резко.

— Что случилось?

— Иди. Быстро.

Она не стала спорить. Волк никогда не давал ей ложных предупреждений. Она развернулась и быстро пошла к дому, оборачиваясь. Волк снял чёрные очки, сдёрнул с себя шкуру Андрея — остался собой, серым, когтистым, красноглазым — и шагнул в темноту.

Из леса вышел другой скинволкер.

Он был меньше, худее, с шерстью цвета пепла. Глаза горели жёлтым.

— Привет, брат, — сказал он. — Давно не виделись.

— Чего ты хочешь? — спросил Волк.

— Того же, чего и ты. Жить. Охотиться. Только ты забыл, кто мы. Ты возишься с человеком. Ты стал слабым.

— Я стал сильным, — ответил Волк. — Уходи. Это моя территория.

— Тебе не нужна территория. Тебе нужна шкура, — жёлтоглазый оскалился. — Я знаю, ты убил троих. Их кровь на твоих когтях. Если старейшины узнают, они придут за тобой.

— Старейшины далеко. В пустынях. Им нет дела до наших лесов.

— А мне есть. Я хочу присоединиться к тебе. Охотиться вместе. Как раньше.

— Я больше не охочусь на людей, — сказал Волк.

Жёлтоглазый расхохотался — хрипло, как ворон.

— Ты шутишь? Скинволкер, который не охотится? Да ты посмешище!

— Убирайся, — повторил Волк. — Пока я не забыл, что мы когда-то были знакомы.

Жёлтоглазый сделал шаг вперёд. Волк оскалился, показав клыки. Напряжение повисло в воздухе.

— Хорошо, — сказал пришелец. — Я уйду. Но я вернусь. С другими. И ты пожалеешь, что променял стаю на человеческую девку.

Он исчез в лесу, будто его и не было.

Волк постоял, принюхиваясь. Запах уходил — в сторону болот, там, где граница владений. Потом он надел шкуру Андрея, чёрные очки и вернулся в дом.

Лена ждала у печи, бледная, с кружкой в руках.

— Кто это был?

— Другой скинволкер. Хотел присоединиться.

— А ты?

— Я сказал нет.

— Он ушёл?

— Ушёл. Но обещал вернуться.

Лена поставила кружку и обняла его — крепко, прижимаясь к его старому, морщинистому телу.

— Ты не один, — сказала она. — У тебя есть я.

— Этого мало против стаи, — ответил он. — Но спасибо.

Они просидели у печи до утра, разговаривая о будущем. Волк признался, что боится — впервые за сотни лет. Боится не за себя, за Лену. Если стая придёт, они убьют её первой — как носителя его слабости.

— Тогда надо готовиться, — сказала Лена. — Я ведьма. Внучка светлой ведьмы. Может быть, моя сила поможет.

— Ты не колдовала никогда.

— Научусь.

И она научилась. Волк водил её в лес на места силы, к старым дубам и родникам. Она собирала травы, читала бабкины книги, шептала заклинания на древнем языке, который всплывал из памяти. Получалось не сразу, но получалось. Однажды она зажгла свечу силой мысли. В другой раз остановила дождь над домом на час.

— Ты сильная, — сказал Волк.

— Я злая, — ответила она. — Когда надо.

Они готовились к войне.

Весной Волк почуял запах стаи. Их было трое — тот, жёлтоглазый, и ещё двое, старше и крупнее. Они кружили на границе леса, не заходя на территорию. Ждали.

— Они боятся? — спросила Лена.

— Они изучают, — ответил Волк. — Скоро нападут.

Лена открыла бабкин сундук. Там были не только травы — амулеты, ножи, свечи, пентаграммы, нарисованные на старых досках. Она взяла самую большую — ту, что над сердцем — и вырезала её на коре старой берёзы.

— Что ты делаешь? — спросил Волк.

— Рисую защитный круг. Вокруг дома. Если они приблизятся, магия не пустит.

— Ты веришь в это?

— Я в это вкладываю силу. А сила — она от веры.

Ночью стая пришла.

Три скинволкера в истинном обличье — серые, клыкастые, с горящими глазами — вышли из леса и направились к дому. Волк стоял на крыльце, без шкуры, просто собой. Лена была за его спиной.

— Отдай нам девку, — сказал жёлтоглазый. — И живи.

— Идите прочь, — ответил Волк.

Они бросились. Но в трёх метрах от дома наткнулись на невидимую стену. Пентаграмма на берёзе засветилась белым, и скинволкеров отбросило назад, в грязь.

— Магия, — прошипел жёлтоглазый. — Ты призвал ведьму в помощь?

— Она сама пришла, — сказал Волк. — Уходите. Здесь вам не место.

Старейший из троих встал, отряхиваясь. Посмотрел на Лену — на её лицо со шрамами, на уверенную позу.

— Ты загубил свою душу, брат, — сказал он Волку. — Связь с человеком — это проклятие.

— Это спасение, — ответил Волк.

Стая ушла — в этот раз навсегда. Волк чувствовал, что они не вернутся. Слишком сильной была магия светлой ведьмы.

— Всё кончено? — спросила Лена.

— Наверное.

Она взяла его за лапу — когтистую, страшную — и поцеловала в покрытую шерстью щёку.

— Тогда иди в дом. Я напеку блинов.

— С мятой?

— С мятой.

Они вошли в старый дом, пахнущий ромашками. Включили свет, достали сковороду. И начали новую главу своей жизни — не люди и не чудовища, а двое, которые нашли друг друга в темноте и не захотели расставаться.

А лес шумел за окном, охраняя их покой.

— Синьорита, — сказал Волк голосом Андрея, пододвигая тарелку с горячими блинами.

— Спасибо, дядя Андрей, — ответила Лена с улыбкой.

И это было счастье. Странное, неправильное, невозможное. Но настоящее.