Тайны Леса

Три дня после того разговора у реки Лена провела в каком-то странном, тревожном ожидании. Она ждала, что Дима вернётся к своему обычному состоянию — начнёт огрызаться, бросать колкости, смотреть с ненавистью. Но он не возвращался.

Он стал другим.

Сначала Лена думала, что это игра. Какая-то изощрённая жестокость: притвориться добрым, чтобы потом ударить больнее. Она видела такое в фильмах — психопаты, которые сначала окружают жертву заботой, а потом уничтожают. Но дни шли, и Дима — тот, кого она ненавидела всем сердцем — продолжал быть... нормальным.

Более того — хорошим.

На второе утро после собрания у ручья Лена проснулась от запаха свежих блинов. Она выползла из палатки и увидела Диму у импровизированной печки — он стоял над сковородой и ловко переворачивал блины, подрумянивая их до золотистой корочки. Рядом на доске уже лежала стопка — штук десять, не меньше.

— Ты чего? — спросила Лена, не веря своим глазам. — Ты умеешь готовить?

— Пришлось научиться, — ответил скинволкер голосом Димы. — Дома один живу, сам себя кормлю. Садись, сейчас мёд принесу.

Он достал откуда-то баночку с мёдом — прозрачным, липовым, пахучим — и поставил рядом с тарелкой Лены.

— Это тебе, — сказал он. — Я вчера у пчеловода в деревне купил. Ты же любишь мёд?

Лена замерла. Она действительно любила мёд. Но откуда он знал? Она не говорила ему. Никогда. Даже Алекс не знал, что она заедает стресс ложкой мёда перед сном.

— Я... да, люблю, — выдавила она, садясь на бревно.

Дим молча положил ей три блина, полил мёдом, пододвинул кружку с горячим чаем. И отошёл.

Не сел рядом. Не смотрел на неё в упор. Просто занялся своими делами — начал мыть посуду в тазике с водой, хотя мытьё посуды никогда не было его обязанностью.

Лена ела блины и чувствовала себя неуютно. Не потому что было плохо. А потому что было слишком хорошо.

В полдень, когда компания разбрелась кто куда — Алекс и Ярик пошли собирать грибы, Консул с Голосом уехали в город за продуктами, остальные купались или загорали — Лена осталась одна у костра. Она перебирала крупу для ужина, пересыпая гречку из пакета в кастрюлю. Скучно, монотонно, привычно.

И снова появился Дима.

Он сел напротив и молчал несколько минут, глядя, как она работает. Потом спросил:

— Помочь?

— С чем? — Лена подняла бровь. — Ты хочешь перебирать гречку?

— Хочу.

— Ты ненавидишь гречку. Ты говорил, что гречка — еда для коров.

Скинволкер внутренне поморщился. Проклятый Дима и его проклятые слова. Он не знал, что этот человек ненавидел гречку. Он просто хотел помочь.

— Люди меняются, — сказал он. — Давай сюда половину.

Лена пожала плечами и отсыпала ему часть крупы на доску. Дим — существо, которое сотни лет сдирало кожу с людей — склонил голову над гречкой и начал аккуратно отбирать чёрные зёрнышки и мелкий мусор. Он делал это медленно, но тщательно.

Лена украдкой наблюдала за ним. Его руки — когда-то сжимавшие осколок бутылки — теперь осторожно перебирали крупу. Его лицо — которое она привыкла видеть искажённым злобой — было спокойным, почти умиротворённым.

— Дима, — сказала она вдруг. — Зачем ты это делаешь?

— Что именно?

— Всё это, — она обвела рукой — блины, мёд, гречку, его присутствие. — Зачем ты притворяешься?

Скинволкер поднял голову. Его голубые глаза — глаза Димы, но смотрели они по-другому, глубже — встретились с её зелёными.

— Я не притворяюсь, — сказал он. — Я просто пытаюсь быть человеком. Хотя бы один раз в жизни.

Лена не поняла смысла его слов, но интонация заставила её замереть. В голосе Димы не было привычной насмешки. Была усталость и тоска.

— Что с тобой случилось? — спросила она тихо. — Ты попал в аварию? Ударился головой?

— Может быть, — он усмехнулся. — Может быть, я просто увидел кое-что, что перевернуло моё представление о том, кто я есть.

— И что же ты увидел?

— Тебя, — ответил он. — Настоящую тебя. Без маски.

Лена отвернулась. Разговор становился слишком опасным.

— Не надо, — сказала она. — Не надо про это. Я не хочу.

— Прости, — легко согласился он. И снова склонился над гречкой.

На третий день Лена начала привыкать.

Она просыпалась — и находила горячий чай у входа в палатку. Возвращалась с прогулки — и обнаруживала, что кто-то сложил её разбросанные вещи в аккуратную стопку. Садилась у костра — и Дима оказывался рядом, но не лез, не давил, просто сидел молча и иногда задавал нейтральные вопросы: «Не холодно?», «Не хочешь воды?», «Позвать тебя, когда еда будет готова?».

Она не отвечала часто, только кивала или качала головой. Но в какой-то момент поймала себя на мысли, что перестала вздрагивать, когда он подходит. Перестала сжимать кулаки, когда он смотрит в её сторону.

Алекс заметил это раньше неё.

— Лена, — сказал он вечером, когда они остались вдвоём на берегу реки. — Ты простила Диму?

— Нет, — ответила она слишком быстро.

— Но ты перестала его бояться?

— Я его никогда не боялась. Я его ненавидела.

— Ненависть прошла?

Лена задумалась. Она поковыряла палкой песок у ног.

— Не знаю, — призналась она. — Он... он стал другим. Не таким, каким я его помню. Может, он правда изменился? Может, он встретил какую-то девушку, которая на него повлияла?

Алекс усмехнулся.

— Какую девушку? Он с утра до ночи с тобой. Или с парнями. Я за ним наблюдаю.

— Ну не знаю, — Лена пожала плечами. — В любом случае, я его не простила. И не прощу. Слишком больно.

Алекс не стал спорить. Он знал, что боль — это не то, что исчезает по щелчку пальцев. И что прощение не равно забвению.

На четвёртый день случилось то, что Лена запомнила надолго.

Она поскользнулась на мокром камне у реки. Нога ушла вперёд, тело потеряло равновесие, и она полетела в воду — холодную, октябрьскую, обжигающую. Вода была по пояс, но Лена закричала — не от боли, а от неожиданности.

Она не умела плавать. И даже на мелком месте паника сковала тело.

Дима оказался рядом мгновенно. Он прыгнул в реку — в одежде, в кроссовках — схватил её за талию и вытащил на берег. Дрожащую, мокрую, с размазанным гримом.

— Всё, всё, — бормотал он, прижимая её к себе. — Тихо. Всё хорошо. Я держу. Не бойся.

Лена уткнулась лицом ему в грудь и разревелась. Не от страха. От чего-то большего — от того, что человек, который когда-то причинил ей самую сильную боль в жизни, теперь держал её и говорил «не бойся».

Она плакала долго, сотрясаясь всем телом. А он держал. Не отпускал. Не говорил лишних слов — только гладил по голове мокрыми пальцами и ждал, пока слёзы кончатся.

— Дима, — прошептала она наконец, поднимая мокрое лицо. — Кто ты?

— Я тот, кто хочет, чтобы тебе было не больно, — ответил он. — Больше никогда.

— Но ты... ты сделал мне больно. Ты.

— Знаю, — он опустил глаза. — И я знаю, что это нельзя исправить. Но я могу попытаться быть лучше. Ради тебя.

Лена смотрела на него долго. В его глазах не было привычной жестокости — только что-то тёплое, человеческое, почти просящее.

И она сделала то, чего не делала три года.

Она простила.

Не сказала этого вслух. Просто положила руку ему на плечо — ту, что всё ещё дрожала от холода и слёз — и спросила:

— Проводишь меня до палатки? Мне переодеться надо.

— Да, конечно, — он встал, помог подняться ей. Поддерживал за локоть, пока они шли к лагерю. Шли медленно, потому что Лена замерзла и ноги плохо слушались. Но она не отстранялась.

Остальные видели их — мокрых, странных, идущих вместе. Никто не сказал ни слова. Даже Ярик промолчал, хотя брови его взлетели вверх.

В палатке Лена переоделась в сухое — чёрные штаны, серая толстовка. Грим смылся полностью, и в зеркале отразилось её настоящее лицо — со шрамами, ожогами, рубцами. Она долго смотрела на себя. И впервые за долгое время не отвела взгляд.

Она вышла из палатки, и Дима стоял рядом, сменив одежду, но не уходя. В руках он держал кружку — опять с чаем, мятным, горячим.

— Спасибо, — сказала Лена, принимая кружку.

— Пожалуйста.

Она села на бревно, он — рядом. Не слишком близко, но уже не на другом конце поляны, как раньше.

— Дима, — сказала Лена после долгого молчания. — Я не знаю, что с тобой случилось. Не знаю, почему ты вдруг стал таким. Но я... я больше не ненавижу тебя.

Он повернулся к ней, и в его глазах зажглось что-то, похожее на надежду.

— Правда?

— Правда, — Лена отхлебнула чай. — Но это не значит, что я хочу с тобой встречаться. Или что я когда-нибудь смогу полюбить тебя. Я не ищу отношений. Ни с кем. А с тобой — особенно.

Скинволкер внутри шкуры Димы почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он хотел этого — её прощения. Сделал для этого всё, что мог. Но он также хотел большего — хотел её любви, её тепла, её рядом. И она сказала «нет».

— Я понимаю, — сказал он глухо. — Я не заслуживаю большего.

— Дело не в том, заслуживаешь или нет, — Лена поставила кружку. — Дело во мне. Я не готова. И неизвестно, буду ли когда-нибудь готова. Те двое — Дима и другие — они убили во мне ту часть, что отвечает за доверие. Я не могу верить. Не могу любить. Боюсь.

— Тебе нечего бояться меня, — тихо сказал скинволкер. — Я не причиню тебе боли. Никогда. Клянусь.

— Может быть, — Лена посмотрела на него. — Но страх не уходит по клятве. Он уходит со временем. Или не уходит совсем. Я не знаю.

Они сидели молча. Солнце садилось за деревья, окрашивая небо в розовый и фиолетовый.

— Я буду рядом, — сказал Дима. — Если позволишь. Не как парень. Как... друг. Товарищ. Человек, который всегда поможет. Если что.

Лена долго смотрела на закат. Потом повернулась к нему и слабо улыбнулась — впервые за три года глядя в лицо того, кого считала мучителем.

— Хорошо, — сказала она. — Будь рядом. Но без глупостей. Я не твоя девушка.

— Я знаю, — кивнул он. — Я просто буду рядом.

Они вернулись к костру, когда уже стемнело. Ярик поднял бровь, увидев их, но ничего не спросил. Алекс налил Лене чай и подвинулся, освобождая место рядом. Но Лена села не к нему, а к Диме — на бревно, где он уже устроился.

Это было незаметное движение, но все его заметили.

— Вот это поворот, — шепнул Курама Призраку.

— Не лезь, — ответил тот.

Вечер прошёл тихо. Говорили мало, больше слушали, как потрескивает костёр и шумит ветер в кронах. Лена сидела, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. Дима сидел рядом, не касаясь, не пытаясь взять за руку, не делая лишних движений. Просто был.

— Лена, — сказал он, когда все начали расходиться по палаткам. — Спокойной ночи.

— И тебе, — ответила она.

Она залезла в палатку, натянула спальник до подбородка и долго смотрела в темноту. На душе было странно — легко и тяжело одновременно. Легко от того, что ненависть прошла, что она больше не носит в себе этот камень. Тяжело от того, что она не могла дать ему то, что он, возможно, хотел.

— Прости, Дима, — прошептала она в темноту. — Но я не могу.

Скинволкер, сидевший снаружи и слушавший её дыхание, опустил голову.

— Я знаю, — сказал он беззвучно. — Я ничего не прошу. Только позволь быть рядом.

Он просидел у её палатки до полуночи, а потом ушёл в лес снимать шкуру — потому что в ней душно, тесно, потому что под ней он задыхался от чувств, которых не понимал. Стоя голым — серым, волчьим, красноглазым — под луной, он смотрел на лагерь и думал.

— Я никогда не получу её, — сказал он лесу. — Но я буду охранять её всю жизнь. Даже если она никогда не узнает.

Лес молчал. Луна светила. Где-то вдалеке завыл волк — настоящий, не оборотень.

И скинволкер завыл в ответ — протяжно, грустно, как человек, который потерял то, чего никогда не имел.

Наутро Лена проснулась от того, что кто-то тихо напевал за стенкой палатки. Голос был низким, приятным — она никогда не слышала, чтобы Дима пел. Высунула голову наружу и увидела его сидящим у костра. Он чистил картошку и напевал какую-то старую песню, которую она не узнала.

— Доброе утро, — сказала она.

Он обернулся. Улыбнулся.

— Доброе. Блинчики будут. С мёдом.

Лена вздохнула. Прощения было достаточно. Но чего-то большего — она не могла. И он, кажется, это принял.

— С мёдом, говоришь? — она вылезла из палатки и потянулась. — Давай. Я голодная.

Он пододвинул тарелку. Она села рядом. Не влюблённые, не пара — просто два человека, которые пережили слишком много, чтобы тратить время на ненависть.

И это было началом чего-то нового.

Не любви — но, может быть, дружбы. Самой странной дружбы, которую только можно было представить: между девушкой со шрамами на лице и скинволкером в чужой шкуре, который убил её мучителей и поклялся оберегать её до конца своих дней.

Она не знала правды. И, возможно, никогда не узнает.

А он не говорил. Потому что правда могла разрушить то хрупкое, что только начинало строиться между ними.

И это было правильно.

— Лена, — сказал он, когда она доела второй блин. — Можно я буду тебя... защищать?

— От чего? — спросила она, вытирая губы.

— От всего. От людей. От прошлого. От того, что может причинить боль.

Лена посмотрела на него долгим взглядом. Встала, отряхнула крошки и сказала:

— Защищай. Но знай — я и сама могу постоять за себя.

Скинволкер улыбнулся — и в этой улыбке не было ничего от Димы. Было только то, что жило в нём самом: древнем, тёмном, но вдруг научившемся чему-то человеческому.

— Я знаю, — сказал он. — Ты самая сильная из всех, кого я встречал.

Лена фыркнула и пошла к реке умываться. Но обернулась на полпути:

— Слушай, а где ты научился так вкусно блины печь?

— Долгая история, — ответил скинволкер. — Хочешь, расскажу?

— Вечером, — сказала Лена. — Сейчас я хочу помыться.

Она ушла, а он остался у костра, переворачивая блины для остальных. И чувствовал, как внутри — где-то под чужой шкурой — зарождается то, чего он не знал столетиями.

Надежда.

Не на взаимность. Не на любовь.

А на то, что он, монстр, сможет быть рядом с ней просто потому, что она позволила.

И этого было достаточно.