Тайны Леса

Солнце поднялось над лесом поздно — осень брала своё, и туман долго не хотел отпускать поляну. Он стелился по земле белыми языками, оседал на палатках, на траве, на куртках, развешанных сушиться на ветках. Птицы орали как сумасшедшие — то ли радовались новому дню, то ли предупреждали о чем-то.

Лена проснулась от того, что кто-то тихо возился у входа в палатку. Она открыла глаза — снаружи было уже довольно светло, сквозь ткань пробивался молочный рассвет. Голова была тяжёлой, будто спала она не на мягком коврике, а на камне. Но это была привычная усталость — та, с которой она просыпалась каждое утро уже три года.

— Лена? — раздался тихий голос Майки. — Ты проснулась? Я чай принесла.

Лена села, потирая глаза. Грим за ночь немного смазался, но она знала, что в полумраке палатки не видно главного. Тем не менее, она инстинктивно прикрыла лицо рукой, когда Майки приоткрыла клапан и просунула внутрь кружку.

— Спасибо, — сказала Лена хриплым со сна голосом. — Ты чего так рано?

— Не рано уже, — ответила Майки. — Алекс всех поднял. Говорит, хочет завтрак организовать. Ну я и вызвалась тебе чай принести. Ты выходи, там уже почти всё готово.

Лена взяла кружку. Чай был горячий, сладкий, с мятой — такой, как она любила. Она сделала глоток и замерла. Откуда Майки знает, что она любит мяту? Она никогда не говорила об этом в компании.

Странно.

Она быстро нанесла грим — механически, как делала это тысячу раз. Руки двигались сами, глаза смотрели в маленькое зеркало, но не видели. Мысли были где-то далеко. Сегодня было то самое чувство — тянущее, тревожное, как перед грозой. Она не помнила, какое сегодня число, но тело помнило. Оно всегда помнило.

Когда она вылезла из палатки, поляна встретила её шумом и суетой, которая показалась ей неестественной.

Алекс жарил яичницу на двух горелках сразу, разбивая яйца с такой скоростью, будто готовил на армейскую роту. Ярик нарезал хлеб и помидоры, причем делал это подозрительно аккуратно, как на праздник. Консул разливал по кружкам чай и кофе, приговаривая: «Сейчас, сейчас, всё будет». Голос и Ворон накрывали на стол — на доску, положенную на два пенька — раскладывали ложки, кружки, сахарницу.

Майки и Юки мыли ягоды в тазике с водой — клюкву и бруснику, которые кто-то насобирал вчера. Арина и Кеи чистили картошку — зачем-то, потому что на завтрак её никто не планировал готовить. Курама и Призрак таскали дрова к кострищу, хотя костёр ещё не разводили. Такемичи подметал поляну от веток.

Даже Дима — Дима! — сидел на корточках у палатки Лены и чистил её кроссовки от вчерашней грязи тряпкой.

Лена застыла на месте, моргая.

— Что происходит? — спросила она ни у кого конкретно.

— Доброе утро! — хором ответили ей как минимум четверо, и это было так неожиданно, что Лена сделала шаг назад.

Алекс обернулся от горелок и улыбнулся — широко, искренне, но Лена заметила что-то в его глазах. Какая-то забота, слишком острая, какая-то нежность, которую он обычно проявлял только к Ярику.

— Садись, Лен, — сказал он. — Сейчас яичница будет. Ты как спала?

— Нормально, — ответила она настороженно. — А что?

— Да так, — Алекс отвернулся к горелкам. — Просто спросил.

Ярик пододвинул к ней доску, на которой уже лежал кусок хлеба с маслом. Масло было намазано ровно, до самых краёв — так, как делала когда-то её бабка.

— Ешь, — сказал он. — Ты вчера почти ничего не ела.

— Откуда ты знаешь? — Лена прищурилась.

— Я... ну, я видел, — Ярик смутился. — Ты сидела у костра и ковыряла ложкой в кружке. Я беспокоился.

Лена взяла хлеб, но не откусила. Она переводила взгляд с одного лица на другое. Все улыбались. Все были слишком активными. Слишком предупредительными. Майки принесла ей чай с мятой, которой в лагере не было — значит, кто-то специально собрал её в лесу. Юки протянула ей плед — «утром холодно, а ты в одной майке». Консул подвинул кружку так, чтобы она стояла точно напротив Лены, а не сбоку. Арина поправила ей волосы, убрав прядь с лица — жест, который они с Леной делали друг другу только если были очень близки, а они не были.

Даже Дима, допив кроссовки до блеска, поставил их рядом с Леной и сказал:

— Готово. Теперь не скользят.

Лена посмотрела на кроссовки — они и не скользили вчера. И вообще, Дима никогда не делал ничего приятного для неё. Никогда. А тут — чистит обувь, как верный пёс.

— Дима, — сказала она медленно. — Ты точно в порядке?

— В полном, — ответил он, и его голубые глаза — странно спокойные, лишённые обычной злости — встретились с её взглядом. — Просто хорошее утро. Хочется делать добрые дела.

Лена чуть не поперхнулась. «Дима» и «добрые дела» в одном предложении — это было за гранью реальности.

— Слушайте, — она поставила кружку на стол и обвела всех взглядом. — Что за спектакль? У кого-то день рождения? Что-то случилось? Вы какие-то... слишком.

Алекс и Ярик переглянулись. Консул кашлянул в кулак. Майки опустила глаза.

— Ничего не случилось, — сказал Алекс слишком быстро. — Просто мы подумали, что ты устала с дороги, и решили сделать приятное.

— Ага, — кивнул Ярик. — Чтобы ты чувствовала себя как дома.

— У меня дома никто кроссовки не чистит, — парировала Лена. — И чай с мятой в постель не носит. Я вам кто, именинница?

Тишина повисла тяжёлая, как мокрая простыня. Алекс открыл рот, потом закрыл. Ярик уставился в тарелку с помидорами. Майки вдруг начала очень активно мыть уже чистую ягоду.

Лена поняла, что попала в точку. Что-то было. Что-то, о чём ей не говорили.

Но она не стала давить. Она не любила конфликтов, не любила выяснять «что происходит». В конце концов, может, они просто добрые люди. Может, она просто отвыкла от доброты.

— Ладно, — сказала она, откусывая хлеб с маслом. — Спасибо. Всё очень вкусно.

Облегчение было почти физическим — воздух разрядился, плечи у всех опустились. Алекс начал раскладывать яичницу по тарелкам. Ярик снова заулыбался, но глаза его оставались грустными. Дима отошёл к краю поляны и сел на пенёк, наблюдая.

Завтрак прошёл в какой-то странной, натянутой вежливости. Каждый старался сказать Лене что-то приятное. Консул заметил, что у неё красивые глаза (она растерялась и не ответила). Голос сказал, что ему нравится её куртка (чёрная кожаная, старая, потёртая — никакой особенной красоты). Ворон молча положил ей в тарелку самый большой кусок хлеба. Курама рассказал глупый анекдот, и почему-то все засмеялись — слишком громко, слишком дружно. Призрак протянул ей салфетку, хотя она не пачкалась.

Лена ела и чувствовала себя так, будто попала в параллельную вселенную, где все решили, что она — хрустальная ваза, которую можно разбить неосторожным словом.

— Я не больна, — сказала она наконец, когда Арина поправила её плед во второй раз. — И не старая. И не беременна. Что бы вы там ни подумали, вы можете говорить нормально.

— Мы говорим нормально, — обиженно сказала Арина. — Просто ты нам нравишься, Лена. Ты хороший человек. А хорошим людям хочется делать приятное.

Это было сказано так искренне, что Лена на мгновение поверила. А потом вспомнила, что до этого дня Арина называла её «эта Ленка» и «твоя подруга, которая вечно молчит», и не проявляла никакого интереса.

— Что-то изменилось, — сказала Лена, глядя на догорающие горелки. — И я хотела бы знать, что.

Никто не ответил.

Дима встал с пенька, подошёл к Лене и, к её ужасу, протянул руку, чтобы помочь ей подняться с бревна.

— Пошли к реке, — сказал он. — Я покажу тебе одно место. Тихое. Красивое.

Лена уставилась на его руку, как на ядовитую змею. Месяц назад, неделю назад, даже вчера утром она бы наорала или просто прошла мимо. Но сегодня — после того как он чистил её кроссовки, после того как сидел тихо, как мышь, после того как он не сделал ни одной гадости — она растерялась.

— Ты чего, Дима? — спросила она, не беря руку. — Тебя подменили?

— Может быть, — ответил скинволкер её голосом Димы. — Но это не важно. Пошли. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» из уст того, кого она считала своим мучителем, прозвучало так дико, что Лена медленно встала сама, без его помощи, и поплелась за ним к реке.

Алекс сделал шаг, чтобы пойти следом, но Ярик поймал его за рукав.

— Не надо, — шепнул Ярик. — Пусть. Он сегодня странный, но не опасный. Я чую.

— Ты уверен?

— Нет. Но пусть.

Лена и скинволкер ушли за поворот, к старой иве, где вода была тихой и глубокой. Остановились на берегу, глядя на рябь.

— Что с тобой? — спросила Лена, не глядя на него. — Ты вдруг стал... другим. Заботливым. Ты меня ненавидел. Я тебя ненавижу. В чём дело?

Скинволкер молчал долго. Потом сказал — тихо, почти неслышно:

— Может, я понял, что был не прав. Может, я хочу всё исправить. Может, я просто хочу, чтобы тебе было не так больно, как мне.

— Тебе? — Лена усмехнулась. — А что болит у тебя, Дима? Совесть? Не верю.

— Зря, — ответил он. И добавил то, что заставило её замереть: — Вчера у озера... я всё видел. Твоё лицо без грима.

Лена резко обернулась к нему. Глаза её расширились, зрачки сузились. Она отступила на шаг, прижав руку к щеке — к тому месту, где под гримом прятался самый глубокий шрам.

— Ты... ты видел? — прошептала она.

— Видел, — сказал скинволкер. — И мне жаль. Очень жаль. Я не знал. Я не помнил, что мы... что я... что это сделал я. Но теперь знаю. И мне жаль.

Лена смотрела на него, и в её глазах смешались ненависть, боль, удивление и — на секунду — что-то похожее на надежду.

— Слишком поздно, — сказала она, и голос её был твёрже камня. — Просто... оставь меня в покое. Не пытайся быть добрым. Это против твоей природы.

Она развернулась и быстро пошла обратно в лагерь, оставив скинволкера одного у реки.

Он смотрел ей вслед, и в его груди — под чужой шкурой — ныло так, как не ныло никогда.

— Я буду пробовать снова, — прошептал он. — Пока ты не поверишь.

Но Лена не слышала.

Она шла к поляне, где её ждали чересчур заботливые друзья, и пыталась понять, почему у неё на глазах выступили слёзы.