Тайны Леса

Ночь стояла над лагерем плотная и бархатная, как старая черная ткань. Костер погас полностью, остывшие угли серели пеплом. Луна спряталась за облаками, и только звёзды — сотни, тысячи — мерцали в вышине, равнодушные к человеческим драмам внизу.

Лена спала в своей палатке. Грим на её лице за ночь чуть смазался, но в темноте этого не было видно. Она тихо посапывала, уткнувшись носом в спальник, и впервые за долгое время её сон был спокойным.

Алекс выбрался из палатки, осторожно отстегнув клапан, чтобы не шуметь. Ярик ждал его в двух шагах, приложив палец к губам. Он уже обошел всех, кто ещё не спал, и прошептал им одно слово: «Собрание».

— Все у ручья? — спросил Алекс шепотом.

— Почти. Консул уже там. Голос с Вороном караулят, чтобы никто из палаток не вышел. Диму я тоже позвал, — Ярик поморщился, словно имя было кислым.

— И он пришёл?

— Пришёл. Сидит, молчит. Странный он сегодня, ещё более странный, чем обычно. Но это не важно. Важно, чтобы Лена не проснулась.

Они двинулись в сторону ручья — небольшого, но звонкого, что протекал в ста метрах от лагеря, за густой стеной орешника. Вода там журчала достаточно громко, чтобы заглушать голоса, но не настолько, чтобы мешать говорить.

У ручья уже собрались почти все. Консул сидел на камне, поправил очки и сосредоточенно смотрел в воду. Голос и Ворон стояли чуть поодаль, прислонившись к соснам, их освещали редкие лучи звезд. Курама и Призрак пришли вместе, оба в спортивных штанах и растянутых футболках — подняли среди ночи, а одеваться нормально было лень. Майки и Юки сидели на поваленном дереве, обнявшись — подросткам всегда холодно. Рядом с ними примостились Арина и Кеи, которые о чем-то шептались. Такемичи стоял у воды, скрестив руки на груди. Вика, черная ведьма, опиралась на корявую палку и вглядывалась в темноту.

И Дима — тот, кого все знали как Диму, но кто на самом деле был скинволкером — сидел отдельно, на большом валуне, и смотрел куда-то в пустоту. Его лицо в свете звезд казалось вырезанным из камня.

— Все в сборе, — тихо сказал Алекс, вставая в центр круга. — Спасибо, что пришли. Я знаю, поздно, но это важно.

— Алекс, ты нас напугал, — сказала Майки, зевая. — Я думала, медведь в лагерь пришёл.

— Почти, — ответил Алекс без улыбки. — Речь пойдет о Лене.

При упоминании имени "Дима" напрягся. Его плечи чуть поднялись, пальцы вцепились в колено. Никто не заметил — кроме Ярика, который покосился на него, но ничего не сказал.

— Вы все помните, что случилось два года назад? — спросил Алекс. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — В её деревне под Минском. Трое парней напали на неё, когда она возвращалась из магазина.

— Мы не все тогда знакомы были, — заметил Консул. — Я лично узнал об этом от тебя, когда ты приехал к нам в первый раз.

— И вы знаете, что случилось с её лицом?

Повисла тишина. В ручье что-то плеснуло — может, рыба, может, лягушка.

— Шрамы, — сказала тихо Юки. — Ты говорил, что у неё шрамы.

— Не просто шрамы, — вмешался Ярик. Он стоял рядом с Алексом, скрестив руки, и его голос дрожал — от гнева или от боли, непонятно. — У неё лицо изрезано. Осколком стекла. Глубокие порезы, которые зашивали без нормальной анестезии — в районной больнице. И ожоги. От сигарет. Три штуки. Один — на скуле, почти у глаза. Ещё миллиметр — и она бы ослепла.

Кеи ахнула и прикрыла рот рукой. Арина отвернулась.

— И рёбра, — добавил Алекс. — Три сломанных ребра. Одно пробило лёгкое. Она была в коме две недели. Две. Мы с Яриком прилетели в Минск, как только узнали. Добирались на перекладных до её деревни, потом в больницу. Нас пустили только потому, что я заплатил врачу.

Ярик опустил голову, сцепив пальцы в замок.

— Когда мы её увидели... — начал он и замолчал, сглатывая. — Я не хотел бы никому желать такое видеть. Её лицо было... это было не лицо. Это была маска из бинтов и крови. А когда через неделю бинты сняли в первый раз... мы сидели в коридоре, но медсестра вышла и сказала, что она просила нас не заходить.

— Она не хотела, чтобы мы видели её такой, — закончил Алекс. — И мы не видели. До вчерашнего дня.

— Что случилось вчера? — спросил Курама, нахмурившись.

— Она смыла грим у озера. Ярик мне рассказал. Я не видел, но... Ярик видел.

Все взгляды обратились к Ярославу.

Ярик вздохнул, провёл рукой по лицу — пирсинг блеснул в звездном свете.

— Это страшно, — сказал он просто. — Не потому что она уродливая. Она не уродливая. У неё красивые глаза, красивая форма губ, красивые скулы. Но шрамы... они как трещины на старой фреске. Они всё портят? Нет. Они делают её... другой. И я понял, почему она всегда носит этот чёртов грим. Потому что без него она не может выйти на улицу. Потому что люди будут пялиться. Потому что дети испугаются.

— Ей приходится наносить макияж каждый день, — добавил Алекс. — Каждое утро. Пятнадцать минут. Специальный корректор, тональный крем, пудра. И так — два года. Я вспомнил, что когда мы жили в Москве, она присылала мне свои фото без грима — дома, перед сном, когда никого нет. А после того дня — перестала. И я понял почему.

— Она думает, что мы не знаем про шрамы, — тихо сказал Ярик. — Думает, что никто не знает. Что она успешно прячет их под этим слоем косметики. Но мы знаем. Мы с Алексом знаем с того дня, как приехали в больницу. Мы видели медицинские снимки, мы говорили с врачами. Мы знаем, как выглядели её раны до того, как их зашили.

— Я приезжал к ней через полгода, — сказал Алекс. — Она встретила меня в деревне, с идеальным гримом. Улыбалась, шутила. А когда я уехал, мне соседка рассказала: она потом сидела на крыльце и плакала. Потому что устала притворяться. Но она не может перестать. Потому что правда слишком больна.

— И самое ужасное, — голос Ярика дрогнул, — что она проходит через это одна. Совсем одна. Её бабка умерла в прошлом году. Ни родителей, ни близких. Только старый дом в деревне и мы — далеко отсюда. Она не жалуется, не просит помощи. Просто живёт. Красится каждое утро. И улыбается.

Он замолчал, сжав челюсть так, что желваки заходили под кожей.

— Вы же не просто так собрали нас ночью, — сказал Консул. — Что случилось? Что-то ещё?

— Да, — Алекс кивнул. — Завтра — третья годовщина того дня. Три года, как на неё напали. И Лена... она называет эту дату своим вторым днём рождения.

— Вторым днём рождения? — переспросил Ворон.

— Потому что она родилась заново, — пояснил Алекс. — После комы. После того, как выжила. Она говорит, что та Лена, которая была до нападения, умерла. А новая — та, которая проснулась в больнице с перевязанным лицом — это другой человек. И у этого человека свой день рождения. Завтра.

— Вы хотите что-то сделать для неё? — спросила Вика, и её голос прозвучал мягче обычного. — Отпраздновать?

— Нет, — Алекс покачал головой. — Она не любит эту дату. Для неё это не праздник. Это напоминание. Каждый год она проводит этот день в одиночестве, не выходит из дома, не отвечает на звонки. Я знаю, потому что пытался дозвониться в прошлом году — она сбросила вызов.

— Тогда зачем мы здесь? — спросил Призрак.

— Чтобы помнить, — ответил Алекс. — И чтобы быть готовыми. Она не знает, что завтра — этот день, но её подсознание работает. Она становиться раздражительной, тревожной, плохо спит. Вы видели её сегодня? Она сидела у костра и не разговаривала ни с кем. А когда уснула, у неё было такое лицо, будто она спасалась от чего-то.

Ярик поднял голову, и в его глазах блеснуло что-то влажное.

— Мне больно, — сказал он. — Физически больно понимать, что она одна с этим проходит. Что у неё нет никого, кто обнял бы её и сказал: «Я вижу твои шрамы, и мне всё равно. Ты красивая такая, как есть». Знаете, когда мы с Алексом были в больнице, мне разрешили войти на минуту, пока она спала. Я видел её лицо без бинтов. Только один раз. Но я запомнил это на всю жизнь.

— И каким оно было? — тихо спросила Майки.

— Она была красивой, — сказал Ярик. — Даже со швами, даже с синяками, даже с опухшими веками. В ней было что-то... светлое. То, что эти уроды не смогли убить. И мне до сих пор больно, что она не видит этой своей красоты. Она видит только шрамы.

— Потому что смотрит в зеркало, — добавил Алекс. — А мы смотрим на неё. И видим разное.

Скинволкер сидел на валуне и слушал.

Его красные глаза, скрытые под чужими зрачками, горели в темноте, но никто не смотрел в его сторону. Он слышал каждое слово, и каждое слово врезалось в его древнюю душу, как кинжал.

Она одна. Совсем одна. Ни родителей, ни бабки, никого. Только старый дом в деревне. И каждый день — этот проклятый грим, чтобы скрыть то, что сделали с ней трое, двое из которых уже мертвы по его воле.

— Я убью третьего, — прошептал он одними губами. — Но он уже мёртв. Я убил всех. Никого не осталось.

Но легче от этого не стало.

Он смотрел на Алекса и Ярика — на их лица, искажённые болью за подругу. Они не были её парнями, не были родственниками. Просто друзья. Которые помнили. Которые видели.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказал Алекс, обращаясь ко всем. — Мы не можем вернуть её лицо. Не можем стереть шрамы. Но мы можем быть рядом. Завтра, когда она проснётся — она не будет знать, что это за день. Она просто будет чувствовать тоску. И нам нужно быть мягче, добрее, не задавать лишних вопросов. И ни в коем случае не говорить про шрамы. Она не знает, что мы знаем.

— Пусть думает, что мы ничего не видели, — кивнул Ярик. — Это её защита. Мы не имеем права её разрушать.

Все молчали. Даже обычно шумный Курама притих, уставившись в землю.

— Клянусь, — сказал вдруг "Дима" громко, и все обернулись к нему. — Клянусь, эти трое получат по заслугам.

— Они уже получили, — тихо ответил Алекс, подозрительно посмотрев на него. — Лена жива. Это главное.

— Нет, — покачал головой скинволкер. — Главное, чтобы они больше никогда не смогли причинить боль никому. Никогда.

В его голосе прозвучало такое ледяное спокойствие, что даже Консул поёжился.

— Дима, ты чего так бесишься? — спросил Такемичи. — Ты же её терпеть не можешь.

— Люди меняются, — ответил скинволкер. — Иногда — слишком поздно.

— Ладно, — Алекс поднял руку, заканчивая собрание. — Возвращаемся по одному. Не шуметь. Лена не должна проснуться. Завтра будет тяжёлый день.

Они начали расходиться — кто в кусты, кто в обход, чтобы не топать всей толпой. Ярик задержался у ручья, глядя на звёзды, и Алекс подошёл к нему, положил руку на плечо.

— Ты как? — спросил он.

— Я вспоминаю ту палату, — сказал Ярик глухо. — Белые стены, капельницы, монитор, который пищал. И её лицо. Я иногда вижу его во сне. Не как кошмар, нет. Как... как напоминание. Что мир несправедлив.

— И что мы ничего не можем с этим сделать.

— Можем, — Ярик повернулся к нему. — Можем быть рядом. И не дать ей сломаться окончательно.

Они пошли обратно, держась за руки, в темноте.

А скинволкер — ушедший первым — уже стоял у палатки Лены, приложив ухо к тонкой ткани. Она дышала ровно, спокойно. Во сне её лицо было беззащитным, и шрамы, скрытые под гримом, не имели значения.

— Я никому не позволю причинить тебе боль, — прошептал он. — Никогда. Ни за что.

Звёзды мерцали над лесом — холодные, далёкие. Им было всё равно.

Но скинволкеру — нет.