Тайны Леса

Луна уже перевалила за верхушки сосен, когда лагерь окончательно затих. Даже самые стойкие — Курама и Призрак — залезли в свои спальники, оставив дотлевать последние угли костра. Где-то в траве трещал сверчок, иногда ему вторил другой, подальше — монотонный, усыпляющий звук.

Скинволкер не спал. Он ушёл от палатки Лены далеко в лес, туда, где даже лунный свет почти не пробивался сквозь густые кроны. Там он сел на большой плоский камень, поросший мхом, и закрыл глаза.

Внутри него кипело.

Не голод — голод был всегда, привычный, фоновый. Не жажда крови — он только что утолил её сполна. Что-то другое. Какое-то беспокойство, которое он не умел назвать. Существовавшее сотни лет, это существо впервые столкнулось с чувством, которого не знала его звериная душа.

Он провёл ладонями по лицу — по тому лицу, которое не принадлежало ему. Гладкая кожа, тонкие губы, прямой нос. Человеческое лицо. Красивое, если верить людям. Но под ним скрывалось нечто иное — серая шерсть, когти, пасть, полная гнилых зубов.

— Мерзость, — прошептал он вслух. Голос Димы — чужой, ненавистный. — Я ношу его шкуру. Того, кто резал её лицо.

Он сжал кулаки, и когти — человеческие, тонкие — впились в ладони до боли. Боль была приятной. Она напоминала, что он ещё существует отдельно от этой оболочки.

Он представил Лену. Её лицо без грима — то, что он увидел у озера. Шрамы, стягивающие кожу. Ожоги, розовые и багровые, как клеймо. И эти глаза — зелёные, полные боли и ненависти. Ненависти к тому, чью кожу он сейчас носит.

— Она права, — сказал он пустоте леса. — Если бы он любил, он бы не сделал. Но он не любил. Он ненавидел. А я... что я чувствую?

Слово «любовь» не было в лексиконе скинволкеров. Была охота, была добыча, была шкура, и была территория. Но не любовь. Не эта странная тяга защищать, оберегать, сидеть у палатки и слушать чужое дыхание.

— Это из-за шкуры, — попробовал убедить себя он. — Чужая плоть меняет мысли. Я ношу его тело — и начинаю думать как человек. Это опасно. Надо снять.

Он поднял руку к затылку, нащупывая край шкуры — там, где она крепилась к его настоящей голове незаметными швами. Достаточно одного рывка, и он освободится. Снова станет собой — серым, лохматым, красноглазым. Страшным. Настоящим.

Но рука опустилась, не сделав движения.

— Не могу, — прошептал он. — Пока не могу.

Потому что если он снимет шкуру, он станет чужим. Лена, увидев его истинное лицо, закричит. Или убежит. Или, что хуже, попытается защищаться. А он не хотел причинять ей боль. Никогда. Даже если она никогда не узнает, кто он на самом деле.

— Что мне делать? — спросил он у старого леса. - Остаться и притворяться дальше? Уйти и оставить её? Попробовать рассказать правду?

Лес не ответил. Только ветер шелестнул листвой.

Скинволкер снял куртку Димы, потом футболку, потом штаны. Остался в одних трусах — человеческих, надетых поверх его звериного тела. Он смотрел на свои руки — чужие руки, которые держали осколок бутылки два года назад. Которые зажигали сигарету. Которые били.

Тошнота подкатила к горлу. Настоящая, физическая тошнота, от которой сводит живот и пересыхает во рту.

Он вскочил с камня, отвернулся в кусты и его вырвало. Желчью, кислой и горькой. Он стоял на четвереньках, дрожа всем телом, и его рвало до тех пор, пока внутри не осталось ничего.

— За что? — прошептал он, утирая рот тыльной стороной ладони. — За что ты сделал это с ней? Что она тебе сделала? Ничего. Абсолютно ничего. Она просто жила. Улыбалась. Пахла ромашками.

Ответа не было. Дима был мёртв. Скинволкер сам убил его, снял шкуру, надел. Но вопросы остались. И от этих вопросов было не легче.

Он сел обратно на камень, обхватив голову руками. Чужими, ненавистными руками.

— Мне противно, — сказал он вслух, чтобы услышать свой — чужой — голос. — Противно носить его кожу. Противно смотреть в зеркало и видеть его лицо. Противно, что она смотрит на меня и видит его. Её мучителя.

Он поднял голову к луне. Холодный свет упал на лицо Димы — на его идеальные черты, на гладкую кожу без единого шрама.

— Я должен ей всё рассказать, — решил он. — Не сейчас. Не сегодня. Но когда-нибудь. Когда она перестанет бояться. Когда увидит, что этот Дима — не тот, кто её мучил. Когда...

Он замолчал, потому что понял: она никогда не увидит разницы. Для неё «Дима» — это монстр. И не важно, кто под этой кожей. Она его ненавидит. Будет ненавидеть всегда.

— Значит, буду ненавидимым, — прошептал скинволкер. — Но буду рядом.

Он надел одежду обратно, натянул шкуру, застегнул куртку. Пригладил волосы. Встал.

— Осталось убрать одного, — сказал он, вспоминая о Жене. — Но Женя уже мёртв. Значит, все. Все трое мертвы. Я отомстил за неё.

Он сделал шаг в сторону лагеря, потом остановился.

— Но нужно ли ей знать, что за неё отомстили? — задумался он. — Или пусть живёт в неведении? Будет ненавидеть Диму — и правильно. Потому что Дима заслужил ненависть.

Он чувствовал, как шкура Димы давит, жмёт, душит. Как каждый волосок на этом теле, каждая родинка, каждый шрам (которых у Димы было много, но не от чужой боли) — всё это давило на его настоящее тело, сжимало, не давало дышать.

— Я сниму её, — решил он. — Но не сегодня. Когда всё закончится. Когда Лена уедет обратно в свою деревню. Тогда я сниму эту шкуру, брошу её в болото и уйду. Никто никогда не узнает, кто я был.

Он пошёл обратно, но не к костру, а к озеру — тому самому, где Лена смыла грим. Сел на берегу, глядя на своё отражение в тёмной воде.

Лицо Димы смотрело на него из глубины.

— Убирайся, — прошептал скинволкер своему отражению. — Ты мне не нужен. Ты ей не нужен. Ты вообще никому не нужен, кусок дерьма.

Он опустил руку в воду, разбивая отражение. Волны пошли кругами, и лицо Димы исчезло, распалось на куски, как когда-то распалась на куски жизнь Лены.

— Клянусь, — сказал скинволкер, глядя на чёрную воду. — Я не позволю тебе больше причинять боль. Никому. Особенно ей.

Он посидел ещё немного, пока не успокоилось дыхание, пока тошнота не отступила окончательно. Потом встал и направился в лагерь.

У палатки Лены он постоял минуту, слушая её тихое дыхание. Она спала спокойно. Не всхлипывала. Не ворочалась. Просто спала.

— Спи, — прошептал он. — Я рядом.

И пошёл к своему спальнику — к тому месту, где должна была спать шкура Димы. Залез внутрь, закрыл глаза.

Но не мог уснуть.

Перед глазами стояло её лицо — не то, которое было сейчас, со слоем тонального крема. А то, под ним. Живое, настоящее, израненное. И в этом лице была такая красота, какой он не встречал за все века своего существования.

Красота, которая выжила.

Красота, которая не сдалась.

Красота, которая пахла ромашками.

— Какая же ты, Лена, — прошептал он в темноту палатки, — сильная. Ты даже не знаешь, насколько.

А лес молчал.

Лес всё видел, всё запомнил.

И ничего не сказал.